Немолодая для дракона

Глава 1

Я вышла следом за дворецким, не будя слуг. Меньше знают — крепче спят.

— Мадам, прошу! — произнёс Амбросс, помогая мне сесть в чёрную карету, притаившуюся в тени переулка.

Она покатилась по улицам ночного города и остановилась у поместья, построенного, будто архитектор влюбился в скорбь и решил увековечить её в камне.

Окна — почти все тёмные.
Лишь несколько светились за шторами, как последние свечи на поминальном столе.

Запах чужого дома обжёг кожу. Старинные портреты смотрели сверху вниз с высокомерием мёртвых королей.

В воздухе витал аромат свечей. Я узнала их. Те самые, что продают в магазинах «Для воспоминаний». Свечи для родителей, потерявших детей.

Я всегда была против них. Этот сладковатый запах не лечит — он вскрывает раны.

Меня провели через холл, обитый чёрным бархатом. Картины — завешаны. Будто весь дом оплакивал.

— Сюда, мадам, — прошептал дворецкий, открывая дверь.

Тихие шаги.
Скрип двери.
Роскошная комната.

Повсюду — оплывшие свечи. В их мерцающем свете я увидела лицо хозяина.

Он был не просто красив. Он был трагичен. Безнадёжен. Поэтичен.

Подбородок — в лёгкой щетине, не неряшливой, а живой. Как будто он забыл о времени. Или отказался ему подчиняться.

Нос — прямой, благородный.

А глаза…

О, эти глаза.

Фиалковые. Без слёз. Без крика. В них была бездна. Тихая, глубокая, почти священная. Но в самой глубине — мерцал огонёк. Слабый. Но живой. Как свеча в заброшенной часовне.

Он не смотрел на меня. Он смотрел сквозь. В прошлое. Туда, где ещё звучал детский смех.

Его руки…

Боже, эти руки.

Одна сжимала край кресла, будто цеплялась за последнюю нить реальности.

Другая — гладила фарфоровую куклу. Нежно. Почти благоговейно.

Пальцы — длинные, сильные. На одном — фамильный перстень. Чёрный камень, будто капля ночи, застывшая на коже.

Каждое движение — как молитва.
Каждый жест — как прощание.

Он был одет в чёрный бархат, оттенявший бледность лица.

Он не пытался быть красивым.

Он был.

Когда он наконец поднял на меня взгляд — я почувствовала, как сердце дрогнуло. Словно на меня обрушилась вся его боль.

Он промолчал.
Не поздоровался.
Даже не кивнул.

Я поняла: дворецкий прав.
Дело плохо.

Над камином — портрет девочки. Те же фиалковые глаза. Умные. Смеющиеся. Живые. В руках — та же кукла.

У меня дрогнуло сердце.
Больно.
По-настоящему.

Теперь эта кукла покоилась на коленях у осиротевшего отца.

— Начните, пожалуйста, — шепнул дворецкий, стоя в дверях.
Его голос слился со скорбной тишиной, не нарушая её.

Я закрыла глаза.
Набрала воздух.

Боже, как тяжело.

Я собрала всё: всю любовь, всю надежду, весь свет, что был внутри, чтобы отдать это тому, кто сейчас больше всех в этом нуждался.

И запела.

Мой голос — не просто звук.
Это было лекарство.
Волна тепла и света, растекающаяся по комнате, касающаяся стен, потолка, пола… и наконец — его.

Он поднял голову.
Наши взгляды встретились.

Я увидела:
Боль.
Бездонную.
Глубокую.

Но ещё — проблеск чего-то живого.
Человеческого.

Я пела. Вкладывала в каждую ноту сострадание, свет, надежду. Но этого было мало. Боль не уходила — только отступала.

Слуги за дверью плакали. Дворецкий смотрел на меня с мольбой.

Когда песня закончилась — тишина стала такой плотной, что можно было услышать, как бьётся сердце умирающего.

Я подошла к дворецкому, чувствуя себя выжатой.

То, что я забираю у других — остаётся во мне. Я проживаю чужую боль.

— Понадобится несколько раз, — прошептала я.
«За раз я эту боль не переживу», — добавила про себя.

— Да, да, конечно! Вы скажете, когда за вами заехать — и я приеду! Только бы господину стало легче! — закивал Амбросс. — Сколько мы вам должны?

— Я не возьму денег, — ответила я. — Это… просто доброе дело.

Он кивнул.
Поблагодарил.
Предложил отвезти меня домой.

Я хотела только одного — запереться в комнате, выплакать чужую боль, прожить её и отпустить.

— Пойдёмте! — позвал он.

Мы уже были в холле, как вдруг раздался звук подъезжающей кареты.

Амбросс напрягся. Посмотрел на меня.

— Вот зараза! — выдохнул он.

Я не поняла.

Карета остановилась.

Мы замерли.

— Мадам… вам лучше спрятаться, — прошептал дворецкий. — Я отведу вас в комнату. Подождите тихо…

— Зачем?

— Вас могут увидеть, — коротко сказал он. — Я потом выведу вас незаметно. Это временное неудобство. Только… у нас оно постоянное.

Я поняла. Если это знакомый мужа — он доложит Реджинальду.

Я согласилась.

— Сюда, мадам, — позвал он.

Мы сделали несколько шагов.

И тут я услышала голос.

Тот самый.

Голос моего мужа.

Но не один.

Второй, женский — заливисто смеялся.

Дверь открылась.

А я увидела молодую женщину, идущую под ручку с моим мужем.