Немолодая для дракона

Глава 5

Тёплый чай. Ах, этот чай.

Я не помню, как меня довели до комнаты, как усадили в кресло перед камином.

Но я помню момент, когда передо мной появился чай.

Он пах мятой, медом и… надеждой.

Амбросс, как истинный профессионал своего дела — то есть, как человек, умеющий делать вид, что всё под контролем, даже когда мир рушится, — поставил передо мной фарфоровую чашку с таким видом, будто в ней не напиток, а эликсир бессмертия.

— Пейте, мадам, — прошептал он, укутывая меня пледом, который, судя по вышитым звездочкам, явно принадлежал маленькой Эмме. — Это успокоит нервы. И… горло. Я уверен, что после чая с медом вам станет легче!

Я сделала глоток.

Тёплый, сладкий, уютный.

Идеальный чай для того, чтобы убедить себя, что кошмар закончился.

Пальцы перестали дрожать. Плечи, сгорбленные от страха и унижения, начали понемногу расправляться. Я даже смогла мысленно улыбнуться.

«Всё будет хорошо, Аннабель, — сказала я себе, глядя в чашку, как гадалка в хрустальный шар. — Доктор придёт, пощупает пульс, покачает головой, скажет “ну-ну, бывает”, и вытащит из своего волшебного саквояжа пузырёк с “Восстановителем Голосовых Связок №5”. Черт возьми! Звучит, как “Шанель №5”. И через недельку — и ты снова поёшь на балах у королевы! Люди платили за твой голос золотом! Ты — живая инвестиция! Ты не пропадёшь! Ты — Аннабель Винтер! Ты сможешь заработать себе на жизнь! Да там очереди будут выстраиваться!»

Я даже фыркнула. От смеха. Или от слёз. Не разберёшь.

«Где мои глаза были?! — мысленно припечатала я себя, как будто это помогало. — Муж… Он же был таким… обходительным, заботливым! Казалось, даже любящим! С меня пылинки сдували… Как с редкой вазы… Черт! А я думала — это любовь! О, глупая, глупая птичка! Надо было улететь, когда клетка была открыта! Хотя… когда она была открыта?»

Горечь подступила снова, но я отпила ещё чая. Нет, не пропаду. С таким даром! Я ведь не просто пела — я исцеляла! Я — ходячая аптека для душ! Меня будут умолять вернуться! Как только голос восстановится Реджинальд сам приползёт на коленях, с коробкой шоколадных конфет, которые я с радостью засуну ему в задницу!

Так, надо думать о хорошем!

Я уже начала мысленно выбирать новое поместье — с роскошным парком, белочками и без портретов Реджинальда в каждой комнате — когда дверь тихонько скрипнула.

Вошёл доктор.

Он был… очень докторским. Седые бакенбарды, круглые очки на кончике носа, саквояж, от которого пахло лекарствами и отчаянием. Он двигался тихо, как кот, подкрадывающийся к спящей канарейке. Словно боялся, что я сбегу от него.

— Мадам, — кивнул он, раскладывая на столе какие-то блестящие инструменты, похожие на пыточные устройства средневековья. — Я — доктор Пиппинс. Сейчас мы вас осмотрим.

Он велел мне открыть рот. Посветил в горло магическим огоньком. Нахмурился. Пощупал шею. Покивал. Покряхтел. Записал что-то в блокнот размашистым и неразборчивым почерком.

Я сидела, улыбаясь во весь рот (ну, насколько позволяло горло), полная оптимизма. «Сейчас скажет: “Ну, небольшая травма, пару дней покоя — и вы снова будете петь дуэтом с небесными сферами!”»

Пока что я смотрела в потолок. Белоснежный. Роскошно расписанный. С какими-то феями, которые смотрели на меня так, будто знали, что я вчера съела три булочки и соврала, что это была одна.

Доктор Пиппинс отложил блокнот. Снял очки. Протёр их платком. Это был плохой знак. Очень плохой. Люди так делают перед тем, как сообщить, что очень нехорошее. И сейчас просто подыскивали слова.

— Мадам Аннабель, — начал он, глядя куда-то в район моего левого уха, чтобы не встречаться со взглядом. — Я должен быть с вами предельно честен. Состояние ваших голосовых связок… весьма печальное.

Я кивнула. «Ну, печальное — это временно. Дайте мне зелье!»

— Они сильно повреждены. Физически. — Он сделал паузу, чтобы я это усвоила. — Но, к сожалению, дело не только в этом.