Немолодая для дракона

Глава 14

Я кивнула. Взяла себя в руки. И пошла.

Комната лорда Эштона встретила меня той же давящей скорбью. Те же оплывшие свечи. Тот же запах воска и увядших роз. Тот же портрет Эммы над камином, с её живыми, смеющимися глазами, которые теперь казались насмешкой над этой мертвой комнатой.

Воздух был настолько тяжёлым, что казалось, им невозможно дышать. Каждый шаг давался с трудом.

Лорд Эштон сидел в том же кресле. Всё так же красивый, всё так же трагичный. Его пальцы нежно, почти ритуально, гладили фарфоровую куклу. Он не поднял головы. Не пошевелился. Будто я и не вошла.

Я подошла ближе. Остановилась в паре шагов. Сердце колотилось, как бешеное. Что сказать? Как начать?

«Простите, что вломилась»?
«Извините, что я еще здесь»?

Нет.

Я села на край кресла рядом с ним. Не слишком близко. Не слишком далеко. И тихо, еле слышно, своим ужасным, хриплым голосом сказала:

— Я хотела бы вас поблагодарить за вчерашнее, — прошептала я, понимая, что в тишине комнаты шепот очень даже уместен. — Вы заступились за меня, хотя и не должны были…

Вот. Повисла неловкая пауза. Теперь надо переходить к делу. Лорд молчал. Он вообще не считал нужным мне отвечать.

— Прошлой ночью… я видела вашу дочь. Эмму.

Я не ожидала, что он вообще отреагирует. Думала, он продолжит гладить куклу, погружённый в своё горе.

Но он резко обернулся.

Его фиалковые глаза впились в меня. Не с любопытством. Не с надеждой.

С ужасом. С гневом. С подозрением.

Этот взгляд был острее любого ножа. Он буквально пригвоздил меня к месту. Я почувствовала, как по спине пробежал холодный пот.

— Она… она просила передать, — я сглотнула, чувствуя, как хрип в горле усиливается от страха. — Скажи моему папе, что я люблю его… Чтобы он так не плакал… Пожалуйста…

Я произнесла слова Эммы. Точно. Честно. От всего сердца.

И тогда он посмотрел на меня… как на чудовище.

Не как на женщину, которая пыталась помочь. Не как на гостью. А как на нечто оскверняющее, лживое, кощунственное.

— Я не верю, — произнёс он. Голос был твёрдым. Холодным. Окончательным. Как приговор. — Если бы моя дочь хотела мне что-то сказать… она бы сказала. Лично. Мне. Она бы явилась мне, а не… — он бросил на меня презрительный взгляд, — …не вам.

Я открыла рот, чтобы возразить. Хотела сказать, что не вру. Что она была настоящей. Что я видела её глаза, слышала её голос…

Но он поднял руку. Не резко. Просто… жест, означающий «хватит».

— Уходите, — сказал он, отворачиваясь и снова опуская взгляд на куклу. — И больше не лгите о моей дочери. Это… непростительно. Если вы еще раз так сделаете, я просто выставлю вас за дверь.

Я встала. Ноги дрожали. Горло сжималось от слёз и хрипа. Я хотела крикнуть. Хотела доказать. Хотела, чтобы он поверил.

Но я просто развернулась и вышла.

За дверью я прислонилась к стене, пытаясь отдышаться. В ушах звенело. В глазах стояли слёзы.

Он не поверил.

Он отверг последнее послание своей дочери.

И отверг меня.

«Что теперь?» — подумала я, глядя в пустой коридор. «Куда идти? Что делать?»

Ответа не было.

Зачем я вообще это сделала? Почему я не уехала, когда была возможность? Зачем я вообще снова полезла не в свое дело? Меня уже судьба наказала за мою доброту. Неужели мало? Но я все равно лезу туда, где нужна помощь. Наверное, потому что мне трудно пройти мимо чужого горя.