Немолодая для дракона

Глава 18

Я почувствовала её. Её боль — как острый, холодный нож в моё собственное сердце. Мои пальцы онемели, а в висках застучало, будто я вдыхала её отчаяние вместе с воздухом.

Её стыд — как тяжёлое одеяло, которым хочется накрыться и исчезнуть.

Её страх — что она никому не нужна, что она… недостаточно хороша.

Это было не моё. Это было её. И я это… вобрала в себя. Как губка.

Я не знала, как это работает. Я просто… была рядом.

Секунда. Другая.

Горничная… перестала плакать.

Она медленно подняла на меня глаза. Глаза — сухие. Спокойные. Почти… счастливые.

— Как вы это сделали? — прошептала она, с изумлением глядя на меня.

— Что сделала? — удивилась я.

— Вы… словно забрали мою боль! — сказала она. — Прямо сейчас! Я… я чувствую себя… легче! Как будто… как будто всё не так уж и плохо!

Я посмотрела на свою руку. На её руку. Ничего не изменилось. Ни света, ни вспышек. Только… тепло.

«О боже, — подумала я. — А что, если… Дар не умер? Он… переехал. Из горла — в ладони. Такое ведь может быть?”.

Я улыбнулась горничной. Но сама почувствовала, как насторожилась.

— Просто… не сдавайся, — сказала я, но думала не о Томе, а о своем даре. — У тебя еще вся жизнь впереди! И счастье скоро улыбнется!

Она кивнула, улыбнулась в ответ и, собрав яблоки, вышла, гордо подняв голову.

Я осталась одна.

И впервые за это время… не чувствовала себя беспомощной.

“Может, я и не птичка без песни, — подумала я, глядя на свою ладонь. — Может, я — руки, которые могут держать других, пока они падают”

Тихий стук в дверь застал меня за чтением вчерашней газеты — той самой, с «ураганом», который так и не налетел. Я уже начала подозревать, что Амбросс просто коллекционирует отговорки, как Реджинальд — редкие манускрипты.

— Войдите, — хрипло сказала я, откладывая газету.

Дверь открылась… и закрылась. Никого не было.

Но воздух в комнате изменился. Стал мягче. Теплее. И пахнул… детством. Свежескошенной травой и ванильными пряниками.

Я подняла глаза.

Она стояла у окна. Эмма. Её полупрозрачная фигура слегка светилась в лучах заходящего солнца. Но сегодня в её фиалковых глазах не было спокойного любопытства. Была… боль. Глубокая, почти физическая.

— Ты снова пришла, — прошептала я, не вставая. — Что случилось?

Она обернулась. Её маленькое лицо было напряжённым.

— Скажи ему ещё раз, — прошелестел её голос прямо в моей голове. — Скажи папе… что я люблю его. Очень-очень. И что… мне больно смотреть, как он страдает.

Я вздохнула. Горло неприятно сжалось при мысли о его пустом, холодном взгляде.

— Эмма… Я говорила ему. Он… не поверил. Он думает, что я… издеваюсь. Что я лгу. Что я использую твоё имя, чтобы… не знаю, чтобы что? Чтобы получить комнату и чай? — Я горько усмехнулась. — Он считает, что если ты хочешь с ним поговорить — ты сама бы пришла. К нему. Лично.

— Я не могу! — вдруг вскрикнула она, и её голос зазвенел, как хрустальный колокольчик, разбитый о камень. — Если я приду… он меня не отпустит! Никогда! Он будет держать меня… и станет ещё грустнее! Ему нужно… отпустить. Понимаешь? Отпустить!

Она сжала кулачки. Её маленькие плечи задрожали. Она выглядела такой хрупкой, такой потерянной.

— Почему? — спросила я мягко. — Почему он не должен держать тебя? Ты же его дочь. Он тебя любит.