Немолодая для дракона

Глава 31

Свет. Слишком яркий, резкий. Он бил по векам, заставляя снова зажмуриться. Голова гудела, как колокол после пожара — тяжело, глухо, с болью, стучащей в висках. Тело… тело было не моё. Оно было чужим, ватным, выжатым, как тряпка после стирки. Каждая мышца ныла, каждая косточка скрипела от немыслимой усталости. Это была не слабость после бессонной ночи. Это была слабость после того, как тебя пропустили через мясорубку чужой души.

Я лежала на своей кровати. Под шелковым одеялом. В той самой роскошной комнате, которая теперь стала моим домом.

«Я… жива?» — пронеслось в голове. Мысль была медленной, вязкой, как смола.

Говорят, что иногда люди едва ворочают языком. Так вот, сейчас едва ворочались мысли в моей голове.

Так, я помню.

Потом — вспышки.

Холодная, чешуйчатая кожа под моими пальцами.

Глаза лорда Эштона — фиалковые, полные не мольбы, а ужаса.

Неужели он испугался за меня?

«Хватит! Остановитесь!» — его голос, хриплый, надрывный, рвущийся из груди.

Он не просил. Приказывал.

Ха! Словно я могла что-то сделать, но не хотела!

Я не могла. Моя рука приросла к его боли, как пиявка.

Пальцы не слушались. Не то чтобы я не хотела — они просто… перестали быть моими. Как будто чья-то невидимая сила вбивала их в его кожу, в его боль, в его саму суть. Это был не выбор. Это был… захват. Мой дар перестал быть инструментом. Он стал хозяином.

Я захлебывалась. Тонула в его бездне — в криках, которые он не выпустил, в слезах, которые не пролил, в раздирающей душу вине, что съедала его изнутри. Я видела Эмму. Видела его бегущего к маленькому тельцу на роскошном паркете. Паркет был знакомым. Я видела его в холле.
Оглушительный, почти на уровне слышимости крик служанки. Дворецкий, который замер, схватившись за сердце и горькие слезы леди Эштон, сидяшей на ступенях. Ее роскошное платье было измятым. Он прислонилась лбом к колонне. Ее рука зажимала рот, а в глазах - беззвучный крик и слезы.

Я видела как слуги пытаются поднять леди, но она не стоит на ногах, пытаясь осесть. Ее пришлось нести в комнату.

На полу лежала Эмма. Ее голова была повернута на бок, а волосы рассыпались. Сквозь чужие слезы я видела, как сверкают в ее волосах бриллиантовые заколки, как маленькие детские ручки раскинулись на полу, словно она хотела обнять свою смерть.

Видела… холод. Неподвижность. И этот шторм одиночества, который был сильнее любого выдуманного урагана Амбросса.

Потом — рывок. Жесткий, почти грубый. Его рука, отрывающая мои пальцы от своей кожи. И… падение. Мир, перевернувшийся вверх тормашками. Пол, летящий навстречу. И… чьи-то сильные руки, подхватившие меня в последний момент, прежде чем чернота поглотила сознание.

— Мадам! Что с вами?!

Крик был таким далеким.

Словно угасал где-то в сознании.

«Он поймал меня…» — с удивлением подумала я. «Почему? Он же должен был дать мне упасть. Дать мне сгореть. Я же лезла в его ад без приглашения!».

Я попыталась сесть. Хоть немного. Хоть приподняться на локтях.

Не получилось.

Руки дрожали, как у старухи. Сил не было ни капли. Я снова рухнула на подушки, тяжело дыша. В горле першило, но это была не физическая боль. Это было эхо. Эхо его крика, застрявшего в горле. Эхо его слез, так и не пролитых.

Раньше, после песни, я чувствовала себя как после долгого бега — выдохшейся, но живой. Теперь — как после того, как меня выжали, высосали и бросили пустую оболочку. Это была не усталость. Это было опустошение.