Немолодая для дракона

Глава 32

«Мой дар…» — думала я, глядя в потолок с феями, которые теперь смотрели на меня с сочувствием. — «Он не исчез. Он… мутировал. Из песни — в прикосновение. Но раньше я могла управлять. Я брала ровно столько, сколько могла вынести, и… обрывала ноту. Выключала кран. Дергала рубильник. А сейчас… сейчас кран сломан. Я не могу остановиться. Я просто… впитываю. Всё. До дна. До самого дна его черного, бездонного колодца. И если я снова попробую… я утону. По-настоящему. Я стану просто… сосудом для его боли. Пустой оболочкой».

Эта мысль была страшнее потери голоса.

Потеря голоса — это конец карьеры любимой супруги, бесценного артефакта, жемчужины коллекции.

А это… конец меня. Конец Аннабель. Её личности, её границ, её жизни. Я стану проводником, через который течет только чужая боль. И когда-нибудь… эта боль просто сожрет меня изнутри.

Я снова попыталась приподняться, отчаянно цепляясь за край одеяла. Нужно было встать. Нужно было бежать. Отсюда. От этого дома. От этого лорда и его проклятой, неуправляемой боли. Пусть Амбросс придумывает хоть апокалипсис — я уйду пешком, на четвереньках, но уйду!

И тут — шорох.

В углу комнаты, в кресле, которое раньше было пустым, пошевелилась фигура. Служанка — та самая молодая, с заплаканными глазами, что приходила с яблоками и рассказала про Тома — вскочила, как ужаленная.

— Мадам! Вы очнулись! — воскликнула она, подбегая к кровати, её лицо светилось от радости и облегчения. — Слава богам! Мы так волновались! Лорд Эштон сам вас принес! Он был… он был очень напуган! Он кричал на дворецкого, потом на доктора, чтобы тот не молчал! А потом… потом он стоял здесь, у вашей кровати, минут десять, не меньше! Смотрел на вас… и… и…

Служанка замялась, понизив голос до шепота:

— …и его рука… та, что с чешуей… она была такой… Гладила вас по волосам. Я видела, когда он вас опускал на постель. И… и он что-то шептал. Так тихо, что я не расслышала. Но… выглядело так, будто он… молился. За вас.

Я закрыла глаза. Не от слабости. От… стыда. И от страха.

Он молился. За меня. После того, как я чуть не убила себя, пытаясь его спасти. После того, как я доказала, что мой новый дар — это не спасение, а смертельная ловушка для нас обоих.

— Тебя как зовут? - спросила я.

— Нора, - ответила служанка так, словно стыдилась своего имени.

— Норочка, - сипло произнесла я, пытаясь как-то утрясти в голове обрывки чужих воспоминаний. - А как погибла Эмма?

Вопрос застал служанку врасплох. Она замерла, а потом напрягла плечи.

— Она упала с лестницы. Перегнулась через перила и упала… Как раз в канун нового года… - прошептала Нора, наматывая на руку свой передник. - Меня не было рядом. Я чистила платье мадам… Но услышала крики и прибежала… Я сначала не поняла, что случилось, а потом увидела Эмму. Она лежала возле елки, а рядом с ней осколки от красивой верхушки…. Я подумала, что она сейчас встанет! Клянусь! Я была в этом уверена! Но она не вставала. Мадам так страшно дышала. Она была на лестнице. Она хотела спуститься, но не смогла. Так и села на ступеньки… А потом дверь открылась и … вошел лорд Эштон. Он бросился к Эмме, но… Доктор сказал, что все кончено. Маленькая хозяйка умерла мгновенно, упав с высоты.

Нора говорила тихо, почти механически, как будто повторяла заученный урок. Но в её голосе, в каждом сжатии пальцев на ткани передника, в опущенных ресницах — была боль. Живая, свежая, несмотря на прошедшие месяцы.

«Упала с лестницы… Перегнулась через перила…»

Слова отдавались в моей голове эхом. Я видела это. Не как картинку, а как ощущение. Холод мрамора под ладонью. Резкий, неестественный наклон тела. Миг — и полет. Легкий, беззвучный. Как пушинка. А потом — удар. Тупой, окончательный. Хруст. Не костей — мира. Мир, который треснул и рассыпался на осколки.

«Возле елки… осколки верхушки…»

Я представила: блестящие стеклянные сосульки, разлетевшиеся по полу, как слезы. Маленькое тельце, раскинутое среди праздничного блеска. Контраст. Жизнь и смерть, сплетенные в один жуткий, немыслимый узор.

«Мадам так страшно дышала…»

Леди Эштон. Та, что смеялась над моей старостью. Та, что спала с моим мужем. Та, что ныла о трауре. Она сидела на ступеньках. Не кричала. Не звала на помощь. Просто… дышала. Страшно. Потому что знала. Потому что видела. Потому что, может быть… виновата?