Немолодая для дракона

Глава 33

Мысль ударила, как молния.

«Я чистила платье мадам…»

Нора была занята. Занята её платьем. В тот самый момент. Когда Эмма играла. Когда Эмма перегнулась через перила. Когда Эмма… упала.

Совпадение?

Я посмотрела на Нору. На её юное, заплаканное лицо. На её дрожащие руки. Она была искренна. Она страдала. Она не лгала о своей вине — о вине отсутствия. Она не была рядом. Она не удержала. Она не спасла.

Но… кто был рядом?

Кто должен был быть рядом с ребенком на лестнице в канун Нового года?

«Дверь открылась… и вошел лорд Эштон…»

Он пришел после. Он увидел результат. Он не видел падения. Он не видел момента.

А кто видел?

Я закрыла глаза. Попыталась собрать обрывки. Обрывки его боли, которые я впитала. Шторм вины. Чёрная, липкая смола. «Что я сделал не так? Почему не я?»

Но не было… «Я не удержал её». Не было «Я отвернулся». Было только «Я не смог её спасти». Было «Я не был рядом».

А если… если он не был виноват в падении? Если виновата была… она?

Леди Эштон.

Та, что «надоела скорбь». Та, что хотела «жить». Та, что, возможно, в тот момент… не удержала дочь? Или… толкнула?

Нет. Это было слишком. Слишком страшно. Слишком… удобно. Чтобы переложить всю тяжесть с его плеч на её.

Но… а если?

Я открыла глаза. Посмотрела на Нору.

— Норочка, — прохрипела я, и мой голос звучал как скрежет по стеклу. Я сглотнула, пытаясь собрать слюну, которой не было. — А леди Эштон… она… часто была с Эммой? Играли они вместе? Вечерами? Перед сном?

Нора замерла. Её пальцы, всё ещё сжимавшие передник, вдруг разжались. Глаза забегали, как у пойманной птички, ища выход.

— Мадам… она… она любила Эмму, конечно! — выпалила она, слишком быстро, слишком громко для шепота. — Но… она была… занята. Приемы, балы, наряды…

Она замолчала, будто поняла, что говорит не то. Потом, понизив голос до почти неслышного шепота, добавила:

— …Лорд Эштон больше времени проводил с маленькой хозяйкой. Он ей сказки читал. Улиток ловил. А мадам… — она опустила глаза, — …она иногда говорила, что Эмма… слишком шумная. Что… мешает ей отдыхать.

«Слишком шумная».

Слова повисли в воздухе, тяжелые, как камень.

Я почувствовала, как внутри снова поднимается волна тошнотворной, чужой боли. Боль Ассандра. Его вина. Его одиночество. Его… неправильная вина. Он винил себя. За то, что не был рядом. За то, что не спас. А если… если он винил не того?

Если его бездонная боль — это не только горе отца, но и… мука невиновного, обвиняющего себя в чужом преступлении?

Я снова попыталась сесть. На этот раз — с яростью. Я должна встать. Я должна узнать. Не ради него. Не ради Эммы. Ради себя. Потому что если я останусь здесь, я стану сосудом не только для его боли, но и для его… ложной вины. И это меня убьет. Окончательно.

Если его боль — это не его вина, а её... если он мучается за чужой грех... тогда я не просто сосуд. Я — соучастница. Я держу его в этой клетке, позволяя ему винить себя. Этого я не вынесу. Ни за что. Даже если мне придется ползти на четвереньках — я доберусь до него. И я вырву эту ложь из его сердца.

— Помоги мне, Нора, — сказала я, протягивая руку. — Помоги мне встать. Мне нужно… мне нужно поговорить с лордом Эштоном. Сейчас. Немедленно.

Мадам, я не могу, — прошептала Нора, отступая на шаг, как будто я вдруг стала заразной. Её глаза были полны не столько страха, сколько ужаса. — Лорд Эштон… он отдал приказ. Лично. «Никто не имеет права прикасаться к мадам Аннабель. Никто. Даже для помощи». Он… он сказал, что если кто-то нарушит… — она замялась, бросив испуганный взгляд на дверь, — …то будет уволен. Без рекомендаций. И… без выходного пособия. Он очень… серьёзно отнесся к этому.

Я смотрела на неё. На её испуг. На её бессилие.

И вдруг поняла.

Это не забота.

Это не благодарность.

Это другое… Знакомое. Пройденное.

“Ты не должна петь для кого-то! Я сказал! Я запрещаю тебе!”, - слышала я голос мужа. - Мне плевать на чужую боль! Плевать на других людей! Мне не плевать на свою жену! Ты меня поняла, Анабель?”.