Немолодая для дракона

Глава 37

Тук. Тук. Тук.

Тихий, робкий стук в дверь. Почти неслышный. Как будто кто-то боялся нарушить тишину этого дома скорби — или боялся меня.

Я лежала в постели, уставшая до костей. Не телом — душой. После того, как я коснулась руки лорда Эштона, во мне будто выжгли всё живое. Осталась только пустота, да тяжёлое эхо его боли, отдававшееся в каждой клеточке.

— Войдите, — прохрипела я, не открывая глаз. Голос звучал, как скрип старых половиц.

Дверь приоткрылась. На пороге стояла Нора. Та самая молодая горничная, что рассказала мне про своего Тома. Сейчас она выглядела ещё более испуганной. За её спиной, в полумраке коридора, маячила другая фигура — худенькая, сгорбленная, с глазами, опухшими от слёз.

— Простите, мадам… — прошептала Нора, заикаясь от волнения. — Я знаю, поздно… и вы, наверное, отдыхаете… но… это срочно. Очень срочно.

Она втолкнула вперёд свою спутницу — девушку лет семнадцати, одетую в простое, поношенное платье служанки. Девушка дрожала, как осиновый лист. Её пальцы судорожно сжимали край передника.

— Это Мэри, — пояснила Нора. — Из дома лорда Блэквуда. У неё… случилось горе. Сегодня утром… умерла её мать.

Я приподнялась на локтях. Сердце сжалось. Я знала это чувство. Это чувство, когда земля уходит из-под ног, а ты должен стоять. Потому что ты — последняя опора.

— Мэри — старшая, — продолжала Нора, её голос дрожал. — У неё трое маленьких братьев и сестёр. Она их кормит. Единственная. Если она… если она не сможет работать… их просто выставят на улицу. Им некуда идти, мадам. Никто не возьмёт четыре голодных рта. Они… они погибнут. А у нее все из рук падает. Сегодня она разбила любимую кружку хозяйки.
Словно в подтверждение, что кружка действительно была любимой, я увидела красную припухшую щеку с явным следом руки. Прямо от души приложили.

Девушка — Мэри — не сказала ни слова. Она просто смотрела на меня. В её глазах не было мольбы. Была… пустота. Та самая пустота, которую я видела в глазах лорда Эштона. Пустота, в которой уже не осталось места для боли — только для выживания.

Я поняла. Я знала. Если я не помогу — эта девушка сломается. Она не сможет улыбаться, подавать блюда, кланяться господам. Её уволят. И тогда… тогда погибнут не только она, но и трое маленьких жизней, зависящих от её хрупких плеч.

— Подойди, — сказала я, протягивая руку. Мой голос был ужасен, но в нём была сила. Сила, которая теперь жила в ладонях.

Мэри сделала шаг. Потом другой. Она подошла к кровати, как будто шла к эшафоту. Нора стояла за её спиной, зажав рот рукой, чтобы не всхлипнуть.

Я взяла Мэри за руку.

БАХ.

Не шторм. Не наводнение. На этот раз — пожар. Жгучий, сухой, выжигающий изнутри. Это была не вина, не одиночество, не горе отца. Это была отчаяние. Перед глазами было отчаяние женщины, которая знала, что умирает, и оставляет своих детей одних, беззащитных, в мире, который не прощает слабости. Это был страх. Ужас. И — безграничная, безнадёжная любовь, которая не могла ничего изменить. И паника, ужас в душе той, которая теперь встала на ее место. Которая сменилась черным беспросветным горем потери.

Я впитывала это. Каждую искру. Каждую слезу, которую Мэри не пролила. Каждый крик, который она заглушила в себе, чтобы не напугать малышей или не испортить настроение хозяев. Я чувствовала, как моё тело становится тяжелее, как лёгкие сжимаются, как во рту пересыхает. Это было… невыносимо. Хуже, чем с лордом Эштоном. Потому что здесь не было величественной трагедии. Здесь была голая, уродливая нужда. Нужда, которая не оставляла места для поэзии. Нужда, паника, боль, потеря...

Но я держалась. Я сжимала её руку, пока мои пальцы не побелели. Пока моё дыхание не стало прерывистым, хриплым, почти звериным. Я брала её боль. Всю. До дна. Чтобы она могла дышать. Чтобы она могла работать. Чтобы её маленькие братья и сестры ели.

И тогда… я почувствовала, как её рука теплеет. Как напряжение в её плечах исчезает. Как её пальцы разжимаются. Она вдохнула. Глубоко. Полной грудью. Впервые за, наверное, сутки.

Она посмотрела на меня. В её глазах — не пустота. Жизнь. Слёзы — уже не от отчаяния, а от облегчения. От надежды.

— Спасибо… — прошептала она, и её голос был тихим, но живым. — Спасибо, мадам… Вы… вы вернули мне воздух.

Она схватила мою руку, прижала её к своей щеке, мокрой от слёз. Потом, не говоря ни слова, развернулась и выбежала из комнаты, как будто боялась, что чудо исчезнет, если она задержится.

Нора смотрела ей вслед, а потом перевела взгляд на меня. Её глаза были полны слёз — на этот раз от радости.

— Вы… вы волшебница, мадам… — прошептала она. — Настоящая…

Я не ответила. Я не могла. Моё тело было как свинцовое. Глаза сами закрывались. Перед глазами плыли чёрные пятна. Я отпустила руку Норы (она даже не заметила, что я её держала) и рухнула обратно на подушки.

— Идите, Нора, — прохрипела я. — Оставьте меня… Мне нужно… поспать…

Она кивнула, быстро вышла, тихонько прикрыв за собой дверь.

Я уснула мгновенно. Но сон был не отдыхом. Это был ад.

Мне снился этот дом. Стены, обитые чёрным бархатом, превращались в гробы. Портреты с фамильными лицами смеялись надо мной, показывая пальцем. Я бежала по бесконечному коридору, а за мной гналась тень — огромная, чешуйчатая, с фиалковыми глазами, полными бездонной боли. Я спотыкалась, падала, а подо мной открывалась бездна, и из неё доносились детские крики — то Эммы, то незнакомых детей, чьих матерей я не успела спасти. Я видела лицо Реджинальда, его ухмылку, его руки на горле леди Эштон… Нет, на моём горле. Я задыхалась. Я кричала. Кричала так, что, казалось, рвётся горло, рвутся связки, рвётся душа.

— НЕТ! — вырвалось из меня.

Я вскочила в кровати, охваченная паникой, ладони впились в шёлковое одеяло. Сердце колотилось, как бешеное. В горле стоял ком, а во рту — вкус крови и пепла. Я кричала. Кричала в пустоту своей роскошной комнаты.

И в этот момент дверь распахнулась.