(не)настоящая Княжна

Глава 2. Без выбора

Иногда сны не отпускают даже после пробуждения. Они, как влажный след от ладони на стекле, остаются на грани видимого, мешая дышать. Я не сразу поняла, что не сплю. Всё вокруг будто заволокло туманом, звуки глушились, как в воде. Воздух в доме пах пылью, старым деревом и сушёной травой — но внутри меня ещё дрожало то странное чувство, которое оставило ночное видение. Меня разрывало на две части.

— Я не люблю его, — тихо сказала я, стараясь не смотреть на маму.

Я знала, что уже поздно. Отец Калеба — староста нашей деревни. Он не примет отказ, поэтому Калеб не спрашивал меня о согласии, он просто знал, что я не смогу отказать. Понимание этого вывело меня из состояния печали, я вновь вскинулась и нашла взглядом жениха, принимающего поздравления от родных. К счастью, он на меня не смотрел, поэтому заметить злобный взгляд не мог. Я усмехнулась и взглянула на маму. Как я могла не видеть в нем этой силы и... гнили?

— Я не выйду за него. Сбегу, уеду, утоплюсь. Но он меня не получит.

Она не сразу ответила. Она отстранилась, как будто между нами пролегла трещина.

— Почему? — спросила мама, но не удивлённо — скорее устало, будто знала ответ заранее, но всё же надеялась, что услышим что-то другое.

— Он всё рассчитал. Загнал меня в ловушку, из которой, как он думает, выбраться невозможно. А я не люблю его, поэтому найду выход. Ты права, мама, я хочу заболеть. И если мне суждено, я готова умереть от этой болезни, — мои слова звучали тихо, но от этого не менее решительно. Мама просто кивнула мне, принимая ответ. Я знала, что она хочет отговорить меня, хочет объяснить, что Калеб сделает меня счастливее, но не стала. Она решила поддержать меня, дать возможность набить шишек.

Несколько секунд мама смотрела в окно, будто искала там поддержку — в небе, в ветвях, в пустоте. Потом вернулась ко мне взглядом и кивнула. Лицо её оставалось бесстрастным, но глаза... глаза выдали всё. В них была боль. Страх. И гордость. Я поняла: она хочет спорить, хочет объяснить, убедить, умолять. Но не будет. Она даст мне сделать свой выбор. Даже если он её пугает до дрожи.

— Улыбайся и делай вид, что счастлива. Я помогу тебе сбежать.

Весь день прошел в плясках, танцах и веселье. Калеб сиял, даже не пытаясь скрыть свою радость, отчего мне становилось не по себе — он радуется победе или моему согласию? Мне почему-то казалось, что он смакует свою власть, настроение падало всё ниже, но улыбка приросла к губам. Односельчане сбежались на радостные крики, теперь гуляли всем миром. Пили, кричали, желали большого количества детей. После этих слов обычно грубо гоготали парни, а Калеб старался на меня не смотреть. Бабушки читали частушки, перешептывались, не видно ли у меня выступающего живота. Из-за спешной помолвки пошел слух, что я беременна.

Стиснув зубы, я вытерпела и это.

— Ох, Анишка, наконец-то ты одумалась! — с притворной радостью в голосе воскликнула Марийка, прильнув ко мне так, будто мы с детства делили подушку. При этом она бросила выразительный взгляд в сторону моего «жениха», и её ресницы затрепетали, как ветряная мельница в бурю.

Я смотрела на неё и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой, болезненный ком. В этот момент, по всем правилам, я должна была ощутить ревность. Или обиду. Или хотя бы что-то похожее на укол собственничества. Но нет. В душе только вспыхнула обжигающе горячая злость. Злость на него. На них. На весь этот фарс, который разыгрывали вокруг меня, не спрашивая, хочу ли я вообще участвовать в спектакле.

— Вот именно, столько лет парня мучила! — поддакнула Тина

О, она всегда громче всех смеётся над шутками Калеба и раз в три дня «случайно» роняет перед ним носовой платок.

— Бедный Калеб, — проворковала очередная из его бесчисленных поклонниц.

Голос её звучал сочувственно, как будто речь шла о каком-то великом страдальце, чью любовь затоптали в грязь.

Да уж, бедный он, несчастный. Загнанный в угол... мной, конечно. Ведь это я, по их мнению, столько лет водила его за нос, кормила надеждами, строила глазки, а теперь — вот оно, раскаялась, образумилась, сдалась, наконец-то обратила внимание на страдальца. Он же только и делал, что бедняжка — любил. А теперь, наконец, дождался. На его улице праздник. Цветы, каравай, невеста под венец.

А что он поставил меня в безвыходное положение, воспользовался своим положением, давлением отца, общественного мнения, моим страхом — это, конечно, не считается. В его мучениях, как водится, виновата я. Вертихвостка. Тварь неблагодарная.

Я улыбнулась. Не потому что хотела. Потому что так было нужно. Потому что в этой деревне твоё лицо — это твой доспех. Улыбка — твой меч. И если ты покажешь хоть трещинку — в неё обязательно кто-то воткнёт жало.

Но я знала: я найду выход. Даже если мне придётся разорвать корни этой лжи ногтями.

Какая странная вещь — свобода. Когда она есть, её не замечаешь. А когда её отнимают — она начинает болеть.