(не)настоящая Княжна

Глава 8. Будни

Жизнь потекла спокойно и размеренно, как вода в глубокой реке — с виду тихо, а под поверхностью крутится течение. С утра и до позднего вечера я носилась по просторному залу трактира, разносила тарелки с похлёбкой, кружки с элями, заваренные травы для тех, кто утром приходил отпаиваться после бурной ночи. Поднос в руках, поднос на плече, голос — звонкий, движения — быстрые, глаза — в оба. И не потому, что боялась. Просто не хотелось опозориться. Я пришла сюда не прятаться, а жить. Хоть и ненадолго.

Сначала было тяжело. Всё болело: ноги, спина, руки. Пальцы не разгибались от тяжёлой посуды. Словно я не работала, а воевала с посудой и едой. Вставать приходилось затемно — ещё петухи не кукарекали. А спать — на чердаке, в обнимку с крысами и сквозняком. Уложиться на доски, подложить под голову узел с одеждой и стараться не шевелиться, чтобы не слышать, как скрипит всё тело — это стало рутиной. Но я не жаловалась. Уж лучше чердак и труд — чем золочёная клетка рядом с Калебом. Здесь хоть боль была моя, а не подаренная чужой властью.

С наступлением вечера, когда трактир наполнялся не только купцами и путниками, но и местными — завсегдатаями, торговками, подмастерьями и даже случайными ворами, — я пела. Не всегда, конечно.

В первый вечер господин Иргун хмурился, смотрел на меня с подозрением, как будто я собиралась завыть, как кот под дверью. Я видела, как он оценивает меня — прикидывает, не распугаю ли я его клиентов своими деревенскими частушками. Но стоило мне открыть рот и начать — не своим голосом, а маминым. Я пародировала её манеру, точно копировала интонации, ту самую щемящую хрипотцу, с которой она когда-то пела у окна. И всё — Иргуна словно подменили.

Он ни разу не прервал мои песни. Только вставал у дальней стены, опирался на бочку и слушал. Иногда даже подстукивал пальцами по дереву в такт.

Мне такие вечера дарили крылья. Голос освобождал — я будто становилась другой, легче, выше. В эти мгновения я не была служанкой, не была беглянкой. Я была собой. Настоящей.

Постепенно я начала подмечать детали. Смотреть. Слушать.

Я наблюдала за местными. У каждого — свои привычки, свои маршруты по трактиру. Тот всегда садится у печи. Этот требует, чтобы мёд в кружке подавали с мятой. А вот тот, что с косой бородкой, делает вид, что не замечает девиц, а потом обязательно уронит монету — и будет смотреть, как ты наклоняешься. Я училась. Запоминала. Черпала из этих наблюдений крупицы жизни Костырева, и через них — королевства.

Больше всего я любила слушать чужаков. Путники приносили в трактир запахи дальних дорог, пыль, жар песков, соль морей и, главное — истории. Не те, что рассказывают у костра для смеха. А настоящие. Говоря между делом, они раскрывались. Я слушала, молча подливая эль или накрывая стол, и ловила в голосах горечь, боль, усталость. У них был особый взгляд — блуждающий, как у тех, кто давно ищет и всё никак не найдёт. Кто-то терял дом. Кто-то — честь. Кто-то — самого себя. И это пугало. Потому что я понимала: я среди них.

Работа шла. Тяжело, но ровно. Господин Иргун сиял, как новая монетка. Он шёл по залу, потирая руки и поглядывая на гостей, как фермер — на жирных кур. Иногда хмыкал довольно и подбрасывал пару серебряных монет на стойку. А однажды даже выдал:
— Ладно, упрямая ты девчонка. Вот тебе ещё золотой. Не за красоту, а за то, как работаешь.

По городу ходили слухи, что Иргун с братом промышляют кое-чем незаконным. Кто-то шептал, что они возят товар без пошлины. Кто-то — что за ночь могут распродать целую бочку чужого пойла, а на утро сделать вид, что всё легально. Были и более мрачные слухи: о пропавших подмастерьях, о связи с ночными группировками. Но доказательств не было. А город — молчал. В этом было что-то липкое, тревожное, и, пожалуй, я уже тогда должна была насторожиться. Но вместо этого просто продолжала работать. Мне нужно было накопить. Много.

Мамины деньги я берегла. Десять золотых, что она положила в рюкзак, пахли лавандой и домом. Я знала, как трудно их было собрать. В деревне такая сумма — целое состояние. А у меня оно лежало на дне сумки в старом холщовом мешочке. Я почти не прикасалась к ним. За пару месяцев у Иргуна я заработала ещё шесть. Чаевые тратила на еду, тёплую накидку, немного ткани и бинты. На всякий случай. Кто знает, когда снова придётся бежать?

Каждую ночь, забираясь на свой чердак, я перебирала в голове планы. Уйти? Остаться? Спрятаться получше?

Я жила — между работой и страхом, между мечтой и настороженностью. Вроде бы — дышала. Вроде бы — свободна. Но всё равно слушала внутри себя тот самый тихий голос, который шептал: «Это не конец. Это только передышка. Не расслабляйся».

И я не расслаблялась.