(не)настоящая Княжна

Глава 16. Тетушка Кира

Внезапно воздух дрогнул. Тихо, почти неслышно, но я уловила это. Контур, выставленный наёмниками вокруг лагеря для защиты от лесных тварей, вспыхнул и затрещал — будто невидимая сеть натянулась сильнее, встречая незваного гостя.

Секунду спустя настала глухая, липкая тишина. Не просто тишина — особая, настороженная. Звуки жизни исчезли: ни жужжания насекомых, ни скрипа веток, ни вздохов трав. Всё стихло. Я знала, почему. Шону мешали лишние звуки — он не мог спать, если кто-то, пусть даже лягушка, посмел квакнуть за пределами круга. Поэтому контур блокировал даже это. Странно… но как-то по-своему заботливо.

Вторая вспышка — ярче, сине-белая, почти холодная — заставила меня распахнуть глаза. Я резко села, сбрасывая остатки сна, и соскочила с подогреваемой магией подстилки, предоставленной моими… похитителями. Или, быть может, спасителями. Кто они теперь — непонятно.

Магия. Это была настоящая магия.

Именно она не давала мне заснуть. Я снова и снова прокручивала в голове одну и ту же мысль: магия существует. Не фокусы, не сказки, не выдумки бабки Агафьи, а реальная, действующая, сильная магия. И если она есть — кто знает о ней? Король должен. Обязан. Но тогда почему все говорят, будто магии больше нет? Почему о ней запрещено даже упоминать?

Может, монарх врёт своим подданным? Или ему лгут?

Или… в столице магию все давно знают, а в нашей глухой Грибовке, как всегда, ни слухом, ни духом?

Я продолжала лихорадочно перебирать варианты, пока не услышала движение. Лёгкое, едва различимое, будто кто-то прошёл сквозь шелестящий занавес.

Повернув голову, я едва не вскрикнула. Рядом, у самого края светящегося купола, стояла она — та самая скрюченная старушка из леса. Кикимора. Или та, что себя ею называла.

“Ну вот. Сама ж хотела видеть кикимору. Получай”.

Желания, как оказалось, сбываются. Особенно глупые. Особенно в неподходящее время.

Старуха одной рукой легко проникла сквозь куполообразный полог — тот засветился голубоватыми всполохами в месте прикосновения — а второй рукой жестом звала меня. Махала, будто старая знакомая: «Пойдём, милая, не бойся».

Я поджала губы, указала глазами на спящих наёмников. Не то чтобы я рвалась куда-то уходить — доверять кикиморе? Спасибо, нет. Но и оставаться тут, как в клетке, было страшновато.

Старуха покачала головой, как будто я — неразумное дитя, и просунула в контур вторую руку. С силой, но спокойно, она разорвала полог, будто тот был всего лишь тонким покрывалом. В воздухе мелькнуло сине-золотое мерцание — и появилась щель, достаточно широкая, чтобы проскользнуть.

Шон пошевелился, слегка всхрапнул. Времени думать не оставалось.

Или сейчас, или никогда.

Я метнулась к разрыву и, не оборачиваясь, шагнула наружу. Воздух сразу ударил в лицо прохладой — живой, бодрящей, пахнущей мокрой землёй и листвой. Мир вокруг зазвучал. Каждый треск, каждый порыв ветра казались слишком громкими. Привычный лес стал будто чужим.

Я перевела дыхание, уставившись на старушку. Она стояла чуть в стороне, покачиваясь, будто её мела некая внутренняя песня. Я не знала, куда она меня ведёт, и уж точно не могла назвать её «безопасной». Но после всего — хотелось хотя бы поблагодарить.

— Спасибо… Кикимора? — нерешительно выдохнула я.

— Зови тётушкой Кирой, — хохотнула она, махнула рукой. — Но сейчас лучше молчи и следуй за мной.

Крючковатый палец, похожий на сучок, указал вглубь чащи. И она пошла — бодро, будто молодая. При этом напевала. Или нашёптывала? Не разобрать сразу. Слова улавливались обрывками, но в них была странная сила:

— Огонёк-путевод, выведи меня из тёмного леса,
Да к избе проведи сквозь проход природный…
Огонёк-путевод, не оставь хозяйку в лесу чужом,
Отведи в родной…
Огонёк-путевод, я с гостьей иду,
Проводи нас сквозь тонкую грань…

Старуха повторяла это снова и снова, как мантру. А я шла за ней, оглядываясь на каждую тень. Лес вокруг жил. В нём что-то шевелилось, скрипело, дышало. Я не видела хищников, но чувствовала их. Будто кто-то огромный прятался в кустах и только ждал, чтобы я оступилась.

Каждая ветка казалась когтем. Каждый силуэт — чьей-то пастью.

И я, простая девчонка — не ведьма, не княжна, не героиня балагурных сказок, — шла в лес, как в чрево чудовища.

“Простая девчонка? — съязвил внутренний голос. — Ну-ну”.

И тут из темноты вынырнул огонёк.

Он появился без предупреждения. Просто был. Как будто всегда там был. Маленький, едва светящийся, с голубым отблеском. Он плавно подлетел к Кире и повис в воздухе перед ней.

— Пошёл, — выдохнула старуха. — Веди, веди…

И мы двинулись дальше — за светляком, сквозь чащу, в которую ни один путник бы не сунулся. Свет от огонька едва касался тропы. Дороги почти не было. Но Кира шагала уверенно, а я… Я шла за ней. Потому что, как ни странно, боялась меньше, чем в лагере с наёмниками.

Где-то посреди тьмы воздух дрогнул. Незримо, бесшумно — просто что-то изменилось. Мы, по словам кикиморы, пересекли тонкую грань пространства.

Я ничего не заметила. Ни вспышки. Ни перехода. Но стало… тише. Глубже. Как будто сам лес затаил дыхание.

— Наконец-то дома! — воскликнула Кира с таким облегчением, будто прошла путь длиной в сотни вёрст.

Она прибавила шаг, и вскоре впереди показалась избушка. Маленькая, кривая, как будто выросла прямо из земли. Внутри было тепло. Нас встретил аромат трав, дымка над самоваром и деревянные полки, уставленные банками.

Мы выпили чай. Горячий. Вяжущий. Пряный. Он обжигал, но возвращал в тело что-то живое. После чая я почти не чувствовала ног — усталость накрыла, как волна.

— Утро — для вопросов, — буркнула тётушка Кира и постелила на лавке.

Я кивнула. Вопросы подождут. А мой измученный организм — нет.