(не)настоящая Княжна

Глава 28. Браслет предательства

Почему в этом мире всё так сложно? Я просто хотела вырваться из деревни, найти своё место в жизни и когда-нибудь — в очень далёкой, тёплой старости — умереть в окружении семьи, в кресле, с кошкой на коленях и пирогом в духовке. А что получила? Разбойники, костры, побеги, двойники, кикиморы и... замужество по расчёту. Очередное.

Князь так и не сподобился организовать нам с матерью встречу, и я уже начала терять терпение, честно говоря.

— Аника, пойми, это во благо твоего Княжества! — голос Князя резал по ушам, как нож по хрупкому стеклу.

— Вашего, Князь, — холодно поправила я, не отводя взгляда. — И отпустите мою маму. Иначе ни о каком диалоге речи идти не может.

Разговор по душкам в кабинете не сработал, так что теперь Князь решил зайти с другой стороны. Не через дочерние чувства, а через долг перед отечеством.

Я стояла прямо перед троном. Зал был величественным, с высокими витражами, сверкающим мозаичным полом и тяжёлым напряжением, будто воздух под потолком сгустился в грозу. Не хватало только грома. Хотя... он мог прогреметь в любую секунду, если Князь решит, что я слишком дерзкая.

Он прищурился.

— Если мы отпустим твою мать, ты не станешь повиноваться, — проговорил он медленно, с расстановкой. Почти ласково. Почти угрожающе.

— Я и так не стану повиноваться, — пожала плечом. — Просто у вас, возможно, получится со мной договориться. А если вы обидите мою маму — договариваться мне будет не с кем.

Голос звучал ровно, даже чуть насмешливо. Спасибо, Джинн. Его тренировки по выдержке в стрессовых переговорах, оказывается, прошли не зря. Хотя внутри всё дрожало, а коленки ходили ходуном. Сердце почему-то спустилось в ноги и теперь стучало именно там — в голенях. Наверное, сбежать хочет.

— Ты сейчас угрожаешь Князю, знаешь об этом? — глухо проговорил он.

— Догадываюсь, — снова улыбнулась я.

А у демонов, интересно, со слухом как?

Он слышит, как бешено колотится моё сердце? Надеюсь, что нет. Потому что эта мнимая уверенность в себе — как карточный домик, готова рухнуть от первого же неверного слова.

Князь молча кивнул. И в ту же секунду массивные створки тронного зала распахнулись. По гладкому полу, медленно и грациозно, вошла мама.

Я сжала кулаки. Первое, что отметила — её не мучили. Наоборот, выглядела она так, словно неделю провела на солнечном курорте, а не в заточении. Волосы, обычно собранные в торопливый хвост или небрежную косу, теперь ниспадали роскошными волнами ниже лопаток. Глаза были подведены мягкими тенями, из-за чего казались ещё ярче. И платье... Мамино практичное и поношенное — исчезло. Вместо него — рубиново-красное, струящееся, обнимающее её фигуру с пугающей элегантностью.

Но всё это было не главное.

Главное — татуировка.

На правом предплечье — тонкий браслет из золотистых букв, сплетающихся в символы, которых я не знала, но которые будто бы что-то обещали. Или предвещали.

— Что у неё на руке? — спросила я резко, почти не дыша.

Князь закрыл глаза и с силой откинулся на спинку трона. Его пальцы сжались на подлокотниках, а по лицу пробежала тень. И именно в этот момент я поняла — маму не держат силой. Она… здесь по своей воле.

— Аника, — мама заговорила первой. Тихо. Трепетно. — Я обманула тебя. Обманывала двадцать лет. Всё это время я говорила, что твой отец мёртв...

Я замерла.

А потом поняла. Всё — сразу. Почему мама каждый раз сжималась, когда я спрашивала об отце. Почему, глядя на меня, она иногда улыбалась с такой болью, как будто вспоминала нечто запретное. Почему Княжна похожа на меня, как капля на каплю. И почему у меня никогда не было места среди деревенских девчонок.

Поняла.

— Это ничего не меняет, — сказала я ровно. — Я не вышла замуж за Калеба — и не выйду за вашего кандидата, Князь. И да… даже не надейтесь, что я стану называть вас отцом.

Я выпрямилась. Сделала шаг вперёд.

— Вы для меня никто. Даже правителем, по сути, не являетесь — я подданная другого королевства. И воспитывалась не при княжеском дворе, а на деревенском дворе, рядом с курятником у бочек с соленьями.

Князь вздрогнул. Почти незаметно, но я это уловила. Мои слова причинили ему боль — и это было странно приятно. Хотя… горько.

Ты бросил нас, когда я ещё не родилась, — мысленно бросила я в его сторону. Ты забыл нас. И теперь хочешь, чтобы я забыла, что меня дразнили безотцовщиной? Что каждый деревенский хмырь спрашивал: «А что ты сделала такого, что даже отец тебя не захотел?»

А я отвечала. Упрямо. Всегда.

Говорила: «Он герой. Он погиб. Мама сказала».

И я верила. Потому что мама никогда не врала. Так я думала.

Но теперь я знала — врала.

И всё же… я смотрела на неё и чувствовала, что не могу злиться. Она всё ещё моя мама. Та, что тискала меня, когда я болела. Та, что пела мне сказки на ночь. Та, что прятала свои слёзы в темноте, чтобы я не видела.

А Князь…

Он просто сидел и смотрел на меня. Молча. Грусть в глазах, которой не должно быть у мужчины, правящего целой страной.