Ненависть к себе любимому

Ты виноват в том, что испытываешь ненависть к себе.

— Ты виноват в том, что ненавидишь себя. Надеюсь, ты это понял. — Голос вернулся после молчания, длившегося ровно сутки.

— Это к лучшему, что я сам виноват в своей ненависти. Но поверь, я больше не попытаюсь покончить с собой. Даже если я себя ненавижу, это не значит, что я должен умереть.

— Почему ты больше не хочешь оборвать эту бессмысленную жизнь? Неужели остыл, перестал чувствовать ту ненависть, что толкала тебя к смерти? Или дело не только в ней, но и в одиночестве? Тогда, возможно, тебе стоит испытать одиночество, равное тысячелетию, чтобы снова захотеть умереть.

— О чем ты? Как я смогу прожить тысячелетие в одиночестве? Мне не хватит и жизни, чтобы протянуть даже жалкие сто лет, — усмехнулся Уэйн.

— Ты помнишь, что у меня над тобой власть — психологическая. Не сомневайся, я могу сделать так, что ты действительно ощутишь это одиночество.

— Ты ведь не серьёзно…

Уэйн не успел договорить, как оказался в другом месте, где он…

Где он не увидел никого — ни людей, ни животных. Лишь он сам и земля. Сначала это обрадовало его, ведь он всегда любил проводить долгие часы в одиночестве: смотрел сериалы и фильмы, читал, занимался спортом, заполняя пустоту внутри. Но теперь у него не осталось ничего ценного, кроме самого себя. Если бы он действительно ценил себя, разве лежал бы сейчас на земле, притворяясь, что ему не о чем беспокоиться?

Пока он лежал, в его сознании вдруг зародилась мысль: начать жизнь заново — это вовсе не так плохо. Хотя в действительности ему не удалось осуществить многие мечты, это совершенно не означает, что в этом мире он не сможет воплотить их в жизнь. Мысли его клубились, словно облака на зимнем небе, и он ощутил, что, возможно, у него все же есть шансы начать с чистого листа.

Мир полон возможностей, и каждое утро приносит надежду на изменения. Каждый вздох, каждая новая мысль открывает перед ним двери, о которых он ранее даже не подозревал. Он вспомнил о своих мечтах, о тех идеях и стремлениях, что так долго оставались неподвижными в тени забвения. Решимость пробуждала в нем искру, и он начал осознавать: пусть прошлое и хранит в себе непростительные ошибки, будущее все еще открыто для него. Взяв себя в руки, он решил, что пришло время открить новые горизонты, наконец, осознав, что жить — значит учиться заново, ковать свою судьбу с каждым новым мгновением.

После пробуждения Уэйн решил осмотреть территорию, куда его забросил таинственный голос. Прогуливаясь, он не встретил ни одной живой души, что его немного обрадовало: теперь он мог делать всё, что в прежнем мире запрещало общество. Однако радость омрачала мысль о вечном одиночестве. В прошлой жизни он мечтал о смерти, ибо, кроме родителей, не было никого, с кем можно было бы говорить о сокровенном. Друзей у него не было — лишь знакомые, которым он не доверял. Для него друг — это тот, кто не предаст ни при каких обстоятельствах. Но раз Уэйн никому не доверял, значит, и друзей у него не было.

Найдя понравившийся дом, он решил поселиться в нём. Прошло триста лет. Уэйн почти не покидал дом, ибо всё необходимое было рядом: супермаркет, кинотеатр. Он запирался в одной комнате, погружаясь в фильмы и сериалы. Но однажды все гаджеты перестали работать. На столе он обнаружил записку: «Дорогой Уэйн, я позволил тебе триста лет компенсировать одиночество просмотром. Теперь я забрал это, чтобы увидеть, как ты справишься». В ярости Уэйн начал крушить всё вокруг. Увидев своё отражение, он подумал, что неплохо бы уничтожить и себя. Но, как и прежде, не довёл дело до конца.

Через несколько дней после случившегося Уэйн не смог найти в себе сил просто лечь и жить в свое удовольствие. Он редко вставал, почти ничего не делал. Однажды, вслух произнес: «Было бы неплохо так лежать еще сто лет». И тут же голос ответил: «Раз ты просишь, я с превеликим удовольствием исполню твое желание». В тот же миг кровать опутали цепи, приковавшие Уэйна, лишив его возможности пошевелиться. Кровать стала невыносимо неудобной: то ледяной, то раскаленной, то усеянной мелкими иглами, причинявшими слабую, но бесконечную боль. Комната и кровать окрасились в белый цвет, вызывавший у Уэйна отвращение. Белый — цвет его ненависти, символ пустоты, лишенный любви, доверия и надежды.

«Черт побери, освободи меня! Я не просил этого!» — закричал он.

«Ты сам пожелал лежать сто лет, — ответил голос. — Я лишь исполнил твое желание. Ты боишься своих желаний и не берешь за них ответственность».

Сто лет Уэйн провел в муках. К концу срока его взгляд стал пустым, лицо — бесстрастным. Боль стала привычной, а разум — поврежденным, порой даже находившим в ней удовольствие.

Когда срок истек, Уэйн встал. Его движения были неуверенными, тело — опустошенным. Он не чувствовал ни ненависти, ни любви. Ему не хотелось ничего. Шестьсот лет жизни лежали перед ним, но он даже не задумывался о них.