Ненависть со вкусом омелы

Глава десятая. Кристиан

Сколько себя помню, моя жизнь всегда была каким-то необъяснимым экспериментом свыше, который наказывает меня за грехи других людей, словно карма рандомно выбирала человека и в итоге остановилась на мне. Я всегда думал, что живу где-то между миром живых и миром мертвых, в тени, которую оставляют те, кто действительно виноват. Я видел, как счастливые судьбы разворачиваются вокруг меня, и все, что оставалось мне – это наблюдать, завидуя и уязвимо прячась в своем собственном одиночестве. Каждый раз, когда что-то хорошее случалось с другими, я чувствовал, как в душе поднимается волна горечи. Это было почти физически: как если бы камень опускался в грудь, напоминая мне, что у меня не было права на счастье. Я видел, как мои близкие люди подвергались испытаниям из-за моих неудач. Каждый семейный ужин, каждая встреча с друзьями становились сроком для меня – в ожидании, когда вместо смеха заговорят о тех, кто страдает или тех, кто уходит. А я оставался в центре всего этого, как неугомонный бродяга, не имеющий права быть счастливым.

В детстве мне было достаточно одного взгляда, чтобы понять, как ко мне относятся окружающие. Страх, настороженность – все эти эмоции прокрадывались в их глаза, как будто я был разносчиком болезни. Я не мог говорить об этом, не мог разрывать тишину, которую сам же создал. Я чувствовал себя как проклятый, искалеченный судьбой, без возможности испытать истинную радость. Горечь от сознания того, что другие уносят мое счастье с собой, как часть своей жизни, разъедала меня изнутри.

С каждым днем, чем я становился старше, тем все труднее мне было вздыхать, все сложнее просыпаться и смотреть на мир, полный надежд и мечтаний. У меня не было сил противостоять этой предопределенности, не было желания бороться.

— Все идет из семьи, — как-то раз произнесла подруга нашей семьи, разговаривая по телефону, когда она в очередной раз вместо родителей забирала меня после занятий в младшей школе. Ариэль работала психологом, поэтому она часто отвечала а звонки людей даже вне рабочее время. — Если ребенок чувствует, что он не нужен, он замыкается, а если он становится свидетелем насилия, то его сознание и вовсе может измениться, он сам может стать таким, как насильник.

Все идет из семьи. Эту фразу я запомнил на всю жизнь. Я вырос в достаточно обеспеченной семье, но совершенно несчастной. Мой отец был весьма успешным бизнесменом, достигшим многого в жизни, но его главным недостатком была любовь к алкоголю, который делал его совсем другим человеком. Я нередко видел слезы мамы, которые она тщательно пыталась вытереть после очередных побоев. Эти сцены запечатлелись в моей памяти, как черные полосы на белом холсте – они искажали общую картину, делая мое детство похожим на гнетущий сон.

Каждую ночь, когда отец приходил домой, он приносил с собой не только бутылки, но и порцию страха. Я прятался под одеялом, зная, что эти звуки с кухни не предвещают ничего хорошего. В такие моменты мне казалось, что даже стены нашего дома пропитываются болью. Я мечтал о том, чтобы в нашем доме снова воцарилось спокойствие, о том, чтобы мама улыбалась без следов боли на лице. Но каждый раз, когда я пытался заговорить с ней об этом, то видел, как ее глаза наполняются страхом и печалью. Все слова, которые я хотел произнести, разбивались о ее рану, потому что она знала, как трудно менять людей, как сложно бороться с темным началом, которое съедало нашего отца. Я умолял ее уйти. Падал на колени, дергал за руки, кричал, что так жить нельзя, но в ответ мама лишь грустно улыбалась, качала головой, а затем уходила в спальню, где запиралась на замок. А я сидел на холодном полу посреди гостиной, не понимая, почему она не может просто собрать вещи и уйти. Почему она должна и дальше продолжать терпеть его дурные привычки, измены и его самого.

Мои детские мечты о счастливой семье постепенно растворялись, как утренний туман. Я рос с осознанием, что деньги не могут купить семью и что успех – это лишь обертка. С каждым днем я наблюдал, как мать унижалась, как она искала утешение в своей хрупкости. Я чувствовал себя беспомощным, как будто стал зрителем в собственном доме, лишенным права голоса. Отец всегда издевался только над мамой. Не только физически, но и эмоционально. Он, казалось, находил удовольствие в ее слезах, в том, как она ломалась под тяжестью его слов и ударов. Я часто думал об этом, наблюдая из укрытия, где прятался от его ярости, зная, что на мне нет ответственности за то, что происходит. Меня он считал чем-то святым, чем-то, к чему прикасаться нельзя. Оправдывал это тем, что я его единственный наследник, а мама всего лишь женщина. В его глазах я был не просто сыном; я был символом его власти, его возможности контролировать. Он говорил мне, что я должен следовать его стопам, что у меня есть судьба, о которой другие могут только мечтать. Но что же за судьба, если внутри меня растет только ненависть к этому миру, такому несправедливому и жестокому? Я понимал, что эта «слава» и «успех» основываются на боли той, кто любит его безусловно.

Однажды, когда я больше не мог слышать душераздирающие крики мамы, я выбежал из комнаты и попытался дать отцу отпор. В тот момент, кажется, у меня была одна мысль — защитить ее, хоть как-то остановить этот ад, который превращал наш дом в темную тюрьму. Я помню, как шел к двери, сердце колотилось так, что казалось, его слышат на улице. Но каждый шаг давался с трудом, как будто я тащил на себе груз всего мира. Тогда-то он перестал видеть во мне послушного мальчика и начал срываться не только на маме, но и на мне. Я стал для него обузой, препятствием на пути к его злорадному освобождению от собственных страхов и комплексов. Я не знал, чего ожидать: жестоких слов или ударов. Но, собрав всю свою храбрость, я поднял голову и встал к нему лицом к лицу. Отец посмотрел на меня, и в его зрачках мелькнула тень того, что когда-то было отцом, который любил меня, играл со мной, дарил мне радость. Но эта тень быстро растворилась, оставив после себя только бездну ярости и ненависти. Эти пытки были страшными. Я никогда не думал, что человеческое сердце может загрубеть до такой степени. Удары не только больно отзывались в моем теле, но и в душе оставляли уродливые шрамы. Каждый раз, когда он поднимал руку, в моем сознании раздавался треск разрушающегося мира, и я чувствовал, как что-то ценное уходит, как песок сквозь пальцы.