Ненависть со вкусом омелы

Глава тридцатая. Рождество, поцелуй и омела

Кристиан в теле Виолетты

Рождество всегда казалось мне временем хрупких, почти прозрачных надежд. Говорят, в эту ночь принято загадывать то, чего жаждешь всем сердцем, и, будучи ребенком, я из года в год повторял один и тот же безмолвный ритуал. Мое желание не менялось: я просто хотел, чтобы мы стали «обычными». Я мечтал о той тихой, почти скучной идиллии, которую видел в окнах чужих домов.

В моих мечтах отец, возвращаясь с работы, не приносил с собой тяжелую, удушливую тишину или запах надвигающейся бури, а просто целовал маму в щеку. Я представлял, как он стягивает галстук и идет на кухню, чтобы помочь ей с ужином, и как звон столовых приборов перекрывается обыденным, теплым смехом. Я хотел сидеть за одним столом, чувствуя себя в безопасности, и наперебой рассказывать о том, что произошло за день, зная, что меня слышат. Мне до боли хотелось, чтобы мои рисунки – те неумелые, искренние клочки бумаги, в которые я вкладывал всю свою душу, – не летели в мусорное ведро, едва я отвернусь, а бережно крепились к дверце холодильника, как самые важные сокровища в мире. Я просто хотел дома, в котором дышат любовью и уважением, а не страхом.

Но годы шли, и с каждым опавшим листком календаря моя вера в рождественское чудо истончалась. Она крошилась, как старая елочная игрушка, пока не превратилась в пыль. К подростковому возрасту я окончательно понял: небо не слушает детей, чьи просьбы слишком просты. Я перестал верить в чудеса.

А потом появилась Виолетта.

С ее приходом мой серый, выцветающий мир начал медленно, слой за слоем, обретать прежние яркие краски. Она ворвалась в мою жизнь со своим дерзким тоном, едкими шутками и вызывающим взглядом, который не давал мне окончательно замкнуться в себе. Мне нравились наши вечные перепалки – в них было больше жизни, чем во всем моем прошлом. Она стала моим личным «нормально», моим якорем в этой реальности.

Однако сегодня, закрывая глаза, я не вижу ее лица – того самого, с лукавой улыбкой и сияющими глазами. Вместо него перед внутренним взором застыли уродливые тени, оставленные рукой моего отца. Весь этот кошмар, от которого я так отчаянно пытался убежать, терзал меня во сне всю ночь. А утром, подойдя к зеркалу и надеясь увидеть там себя прежнего, я наткнулся на ледяную реальность. На моей щеке, прямо там, где должна была расцветать жизнь, горело багровое, наливающееся синевой пятно. Клеймо моего «семейного счастья», которое напомнило мне: как бы ярко ни светила Виолетта, тени прошлого все еще крепко держат меня за горло.

— Доброе утро, — в комнату зашла Лу и ахнула при виде моего лица. Она стушевалась, не зная, что сказать.

— Доброе. Ты уже позавтракала?

— Нет. Ждала, когда ты проснешься. Родители со стариками уехали по магазинам. Пойдем завтракать? Точнее, уже обедать. Время два часа дня, ахаха.

— Я сейчас спущусь.

Я натянул чистую футболку и вышел из комнаты. На лестнице все еще пахло хвоей от елки, стоявшей в гостиной. Она была идеально украшена, словно с картинки в журнале. Внизу, в столовой, Лу уже расставляла тарелки. Она старалась не смотреть на меня слишком пристально, и я был ей благодарен за это негласное правило: не спрашивать о том, что снится по ночам, и не копаться в том, почему утро наступает только в два часа дня.

— Кофе будешь? — спросила она, не оборачиваясь.

— Да, покрепче, — ответил я, опускаясь на стул.

— Надо тебя загримировать пока родители не приехали, а то они будут в ужасе, — младшая Эшфорд положила мне на тарелку яичницу с жаренным беконом и овощами. — Повезло, что вчера они были заняты игрой в покер.

— Это, — я указал на синяк. — Пустяки. Виолетте досталось куда больше. Ты уже писала ей?

— Да. Она прислала фото.

Девочка протянула мне телефон, в экран которого я боялся заглянуть. Там было фото лица Виолетты (в моем теле). У нее была рассечена губа и бровь, на левой щеке было фиолетовое пятно. Она выглядела не так плохо, как я себе представлял. Если бы у нее вместо всего этого было просто месиво, я бы ни за что в жизни не смог простить себя за произошедшее, хоть Смурфетта и утверждает, что моей вины нет.

— Ей накрасит твоя мама, а я тебя. Завтракай, принимай душ, а потом я буду делать из тебя конфетку! — Луиза была в восторге от того, что сможет потренироваться на мне, а я не очень хотел бы быть подопытным кроликом в руках двенадцатилетней девочки.

Следующие часы превратились для меня в какой-то сюрреалистичный кошмар. Все началось с бесконечных баночек и тюбиков. Лицо стягивало от какой-то глиняной маски, которая пахла то ли лавандой, то ли свежескошенной травой. Затем пошли пенки, скрабы, после которых кожа казалась неестественно гладкой и беззащитной. Я чувствовал себя каким-то сложным химическим проектом, который Луиза ставила прямо на мне.

— Сиди смирно, — командовала она, когда я пытался почесать нос через слой липкой субстанции. — Если маска ляжет неровно, тон не ляжет идеально. А нам нужно идеальное лицо.

В ее глазах горела такая решимость, что спорить было бесполезно. Луиза следила за каждым моим шагом, за каждым вздохом. Она знала, как много этот вечер значит для Виолетты, и ее преданность сестре заставляла меня покорно терпеть даже обжигающий жар плойки и тянущее чувство от бигуди.

— Теперь волосы, — выдохнула она, включая фен.