Ненавистный немец

Глава IV

Утро началось с разговора с Хосе. Сначала мы обоюдно обвиняли друг друга во всех грехах человечества, но потом решили простить друг другу все вчерашние глупости и оставили эту тему. Брат рассказал, что вытолкнул Герхарда из дома, чтобы он забрал меня с работы, для того, чтобы мы помирились. Я усмехнулась и сказала: «Ты правда веришь, что мы сможем хотя бы нормально разговаривать? Наивный!». Хосе лишь неодобряюще покачал головой и ответил весьма категорично:

– Мне кажется, что, если бы ты стала вести себя более дружелюбно, Гер ответил бы тем же.

Меня возмутила сама эта мысль. Я скрестила руки на груди и нахмурилась, ясно давая понять свою позицию в этом вопросе. Брат наградил меня очередным вздохом разочарования.

– Мерси, ну хоть попробуй. Ради меня.

Терпеть не могу, когда он так делает! Ведь знает, как сильно я его люблю, и что буду стараться не расстраивать, особенно когда он говорит мне это так глядя прямо в глаза.

– Хорошо, брат, – я встала с дивана. – Но ты сам увидишь, что немцу плевать!

– Просто попробуй. – Хосе улыбнулся.

Почему я так легко ведусь на все эти манипуляции? Я уверенно зашагала к комнате Герхарда, но замерла на пару секунд перед самой дверью. Стала переминаться с ноги на ногу, уговаривая себя постучать. Я даже не знаю, что ему говорить! Как мне быть любезной, если всё, что я хочу сказать сводится к: «Выметайся из страны»? Но в гостиной ждёт брат, и я почти физически ощущаю тяжесть его ожиданий и надежд. Ох, прости за всё, Хосе, заранее. Я уже занесла руку, чтобы постучать, как вдруг дверь открылась. Я поражённо уставилась на немца в расстёгнутой рубашке, держащего в руках планшет. Залилась краской от неловкости момента, а он всё ещё смотрел на меня – хмуро, непонимающе, так, будто ждал какой-нибудь пакости.

– Что ты тут делаешь? – спросил он серьёзно, но затем тонкие губы изогнулись в хитрой улыбке: – Или ты стала моей фанаткой и теперь караулишь у комнаты?

– Что за чушь ты несёшь? – от смущённого румянца не осталось и следа. – Я не о том хотела ска…

– Не отрицай, – он игриво приложил палец к моим губам. – Я, конечно, не ожидал, что у тебя разовьётся хороший вкус, но не могу этого не приветствовать.

Я отпрянула и побледнела. О чём этот идиот только думает?!

– Хватит, немец, мне противно, – заявила я. – Вообще-то я хотела сказать… – и побледнела ещё больше от того, что мне нечего было сказать. – Сказать…

– Тебя замкнуло, Лозано? – Герхард сделал шаг, приблизившись ко мне вплотную. Я отступила к стене, но мужчину это не остановило. Он наклонился ко мне так, чтобы наши глаза были на одном уровне и, не моргая, спросил: – Или это всё моя харизма?

Меня обдало жаром. Скорее всего, от возмущения. Но всё же я смогла взять себя в руки и произнесла самым холодным тоном, каким только могла:

– Во-первых, приставать к сестре своего лучшего друга в его же доме, когда он сидит в гостиной – просто верх глупости. Во-вторых, ты мне противен, поэтому даже не смей ко мне прикасаться, Дон Жуан недоделанный. И в-третьих, я хотела тебя поблагодарить за то, что ты вчера за мной заехал. Но не буду. Ты загубил это желание на корню.

– И не надо благодарить, – взгляд Герхарда стал жёстче, холоднее. – Меня заставил Хосе. Я бы и не думал тебя забирать.

Он выпрямился и медленно, переключив внимание на экран планшета, пошёл в гостиную. Однако во мне слишком многое кипело, и я понимала, что мне будет плохо, если я сейчас же не выплесну накатившуюся на меня волну.

– Как девушки вообще могут с тобой встречаться? Ты же такой нарцисс! Неужели Саре так нравилось чувствовать себя униженной? Она героиня, раз прожила с тобой так долго!

Возможно, не стоило этого говорить. Возможно, не стоило делать ему больно сгоряча брошенными фразами. Но меня понесло, и я не реагировала на слабые мысли, маячившими призраками появляющиеся где-то на периферии сознания. Герхард остановился и пару секунд даже не шевелился. Затем он обернулся на меня, посмотрел в лицо с нескрываемой ненавистью. Вскинув подбородок, он произнёс:

– Любая рада быть со мной.  А Сара тебя вообще не касается, Лозано. Не смей говорить о ней, а уж тем более утверждать что-то на её счёт. Это ты не видишь ничего дальше своего носа, но лезешь поучать других.

Я вспыхнула от злости:

– Да неужели? Ты вообще мне не сдался, немец! Век бы тебя не видеть! Возомнил себя мачо, хотя на самом-то деле ничего из себя не представляешь. И так было всегда, с самой школы! Все восхищались, что ты такой умный и обаятельный, но никто не видел, что ты показушник, разбиватель девичьих сердец!

Герхард метнулся ко мне и больно схватил за руку. Я дёрнулась, но он вновь прижал меня спиной к стене, заставляя смотреть в бушующую, гневную метель ледяных глаз. Я невольно вжала голову в плечи от страха, но не могла оторвать от него взгляд. Слышала тяжёлое, обрывистое дыхание, видела, как стремительно поднимается и опускается грудная клетка. Герхард в бешенстве, и это уже не шутки.

– Кто дал тебе право осуждать меня? Да кого угодно! Ты бы лучше на себя посмотрела, Лозано. Избалованная девчонка, нуждающаяся во внимании. В каком угодно! Тебе напомнить, каким подростком ты была? А как уезжала? Что это были за глупые сцены? Чего ты хотела, чтоб родные валялись у тебя в ногах и умоляли не уезжать? А теперь ты здесь. Опять. Униженная, приползла к родителям и брату, чтоб они пожалели тебя! – он перевёл дух и, пока я пыталась справиться с болезненным спазмом, схватившим горло, продолжил уже спокойнее: – Что я тебе такого сделал, скажи? Откуда такая ненависть? Что, злишься, что ты мне никогда не нравилась?