Ненавижу тебя ненавидеть

Между работой и жизнью. Ло

Я сегодня не на работе. Технически.

У меня выходной. Четверг. Один из четырёх. День, когда я не ловлю на себе заинтересованные взгляды Егора Свиридова, пока поправляю ему штаны, и не слышу, как Яник Белов, не глядя, бросает мне «спасибо», принимая из моих рук свежеотглаженную рубашку.

Сегодня я здесь как зритель. И это нарушает все законы мироздания. Парадные двери, которые я вижу только насквозь, идя с ворохом грязного белья. Запах — не крахмала и пота, а холодного парфюма и ожидания. Странно.

Я стою у входа в партер, рядом с Марьей Ивановной. Мы незнакомы здесь. Я в своих лучших джинсах, которые сама сшила из двух старых пар, в чёрном топе и в туфлях на платформе, в которых можно выдержать восьмичасовую смену. Мои волосы, обычно стянутые в тугой, служебный пучок, сегодня свободны. Крабик сзади — мой бунт. А на губах — помада. Ярко-розовая, «Электрический закат». Броня. Без неё я чувствую себя голой, прозрачной, как та самая девочка-призрак из костюмерной.

Я выгляжу высокомерной. Я это знаю. Застывшее лицо, прямой взгляд. Я смотрю на зал, который знаю как свои пять пальцев, и вижу в нём другую геометрию. Опасную. Я жду их.

«Книжные черви».

Я отправила купоны почти шутя, когда они заговорили о встрече. Стало дико забавно: а что, если они придут? Сюда? На мою территорию, но по другую сторону рампы? Может быть, тогда призраки из чата станут хоть немного реальнее.

И вот я жду. Сжимаю в кармане телефон. И перед тем, как зайти в зал, отправляю в общий чат сообщение, набирая его дрожащими пальцами:

Ло: Встречаемся после выступления в буфете. Я буду с мороженым и вином.

Словно бросаю бутылку в море. Надежды много, шансов мало. Всё это так глупо. Кто придёт? Яр, может быть. Та самая, которая пишет про «три копейки и мечту». Остальные… они, наверное, просто вежливо промолчали.

Зал погружается в темноту. Я сажусь на своё место — не самое лучшее, но с хорошим обзором. Я здесь не для того, чтобы блистать. Я здесь, чтобы наблюдать. И ждать.

На сцене начинается дождь. Искусственный, но от этого не менее гипнотичный. Я знаю каждый механизм, который его создаёт, каждую каплю из тонкого силикона. Но сегодня я просто смотрю.

Появляются танцоры. В знакомых мне потрёпанных трениках и толстовках, которые я сотни раз стирала и штопала. Я вижу знакомые лица. И среди них — его. Егор Свиридов.

Моё тело мгновенно напрягается. Ожидание гадкой шутки, пристального взгляда. Но его здесь нет. Там, на сцене, под этим пепельным светом, он другой. Его движения, обычно такие развязные и наглые, здесь собраны, сконцентрированы. В них есть злость, но не та, мелкая и бытовая, что он выплёскивает на меня, а какая-то вселенская, отчаянная. Он хорош. Чёрт возьми, он действительно хорош. Он не звезда, не Белов. Он — часть механизма. Но часть виртуозная. И впервые за все эти месяцы я позволяю себе признать: его любят в театре и фанатки не просто так. Он горит на сцене. Правдой или мастерски сыгранной ложью — неважно. Он горит. И я, против воли, заворожена. Мне от этого становится неловко и горько — как будто я все это время видела только его мерзкую ухмылку и не замечала… этого.

А потом появляется он. Яник Белов.

Он выходит из тени, и зал замирает. Я видела его вблизи сотни раз — потного, уставшего, капризного, благодарного. Я знаю каждую родинку на его спине, шрам на колене, который нужно маскировать. Но здесь, на расстоянии, в свете софитов… он незнакомец. Икона.

Он сбрасывает капюшон, и его лицо в пятне уличного фонаря — не лицо «золотого мальчика», а маска титанической усталости и смирения, за которым бушует буря. Его танец — это не просто хореография. Это капитуляция и бунт одновременно. Каждое движение я знаю, я видела его на репетициях, чинила костюм после этого прыжка. Но сегодня, собранные воедино, пропитанные этой давящей атмосферой отчаяния, они производят на меня эффект разорвавшейся бомбы.

Я сижу недвижимо. Моя каменная маска даёт трещину. Внутри всё переворачивается. Я смотрю на этих людей, чью потную одежду стираю каждый день, и вижу их впервые. Вижу артистов. Вижу боль, которую они носят в себе и которую выплёскивают на сцену. И мне становится стыдно. Стыдно, что я, Ольга, которая шьёт им костюмы, думала только о потайных швах и пятнах, а не о том, что эти швы и пятна — часть истории, которую они рассказывают.

Когда гаснет свет и начинаются бешеные овации, я хлопаю медленно, с какой-то внутренней, новой почтительностью. Не к ним, как к звёздам. А к труду. К тому, что я, оказывается, тоже к нему причастна. Костюмерша. Не просто функциональный элемент. Я — часть этого. Я помогаю создавать эти образы, эту магию, от которой сейчас зал сходит с ума.

Я выхожу из зала одной из первых, с вихрем мыслей в голове. Прямо в буфет. Моё обещание. Мороженое и вино.

Бармен, парень с бородкой, смотрит на меня с лёгким удивлением — привык видеть меня в рабочем халате, а не в джинсах. Я заказываю бутылку белого вина и одно мороженое. «Одно?» — переспрашивает он. «Пока что одно», — говорю я, и голос звучит не так уверенно, как хотелось бы.

Сажусь за столик в углу. Ставлю перед собой бутылку и стакан с шариком ванильного мороженого. Абсурдная комбинация. Мороженое и вино. Какой-то детский лепет, попытка быть милой. А я не милая. Я Ольга из костюмерной. Сейчас я это особенно остро чувствую.

Я жду.

Пять минут. Десять. Зал пустеет, буфет наполняется людьми, их смехом, звоном бокалов. Никто не подходит. Никто не смотрит в мою сторону. Конечно. Почему я вообще думала, что это сработает? Они увидели сообщение, скинули его в архив и забыли. Они живут своей жизнью. А я сижу здесь, в своём розовом панцире из помады и джинсов, и жду призраков.

Стыд ползёт по спине холодными мурашками. Я отхлёбываю вино. Оно кажется кислым. Я ковыряю мороженое. Оно тает. Как и моя дурацкая надежда.