Ненужная

Глава 2

— Ты с ума сошла! — повернув ко мне голову, шипит Ихман, когда мужчины выходят во двор, а мы вдвоём исчезаем в кухне.

Зани, наша помощница, уже успела выложить мабруме и пошла менять тарелки. Я стараюсь не обращать внимания на дрожащие руки, чтобы аккуратно разложить пахлаву на большое блюдо, пока невестка порционно нарезает кнафе.

— Я… просто растерялась. Такая новость… Я ведь не ожидала… — пищу, каждый раз сбиваясь на полуслове.

Мысли роем жужжат в голове, тело словно одеревянело. Я просидела за столом не меньше часа, а всё равно не могу вернуть самоконтроль.

— А кого из нас предупреждали, Амаль? Это тебе учёба с неверными так в голову ударила?

Я смотрю перед собой и чувствую, как первая слеза вот-вот сорвётся с ресниц, оставляя след моего горя тем, кому нельзя его видеть. Ихман наблюдает за мной несколько долгих секунд и, переведя дыхание, прикрывает глаза. Она бросает быстрый взгляд через плечо, на дверь, убеждаясь, что мы всё ещё одни. Затем, оставив острую лопатку на металлическом блюде, где резала десерт, подходит ко мне и шепчет на ухо:

— Вскоре ты успокоишься, правду говорю. Хуже всего — сначала: придёт отчаяние, душа будет рваться на куски. Ты только научись плакать так, чтобы муж не видел. Потом свыкнешься, деваться некуда, так заведено. Найдёшь счастье в детях, в своём доме, а там, глядишь, и время побежит быстрее.

Я поворачиваюсь, чтобы взглянуть на неё своими огромными от шока глазами. Как это звучит… Аллах, как ужасно это звучит! «Плакать, чтобы муж не видел», «найдёшь счастье в детях»… А последнее? «Время побежит быстрее». Она о чём? О…

— Ты не любишь его… — произношу тише, чем трепещут крылья бабочки в полёте.

Я осознала это только сейчас, в эту самую секунду… Ведь никогда и не думала, что может быть иначе. Вахадж и сейчас статный и привлекательный. Таким же красивым и молодым он был, когда Ихман переступила порог нашего дома. Старший брат суров и категоричен, но невестка всегда появлялась перед нами улыбающейся и довольной жизнью. Я и представить не могла, что за счастливой женщиной все эти годы скрывался отточенный навык плакать так, чтобы мы не видели. И мой брат…

Научилась? А почему ей нужно было учиться не плакать при нём? Что он делал?!

Бусины догадок в моей голове нанизываются на нитку так стремительно, что, когда место на воображаемой цепочке заканчивается, я забываю, как дышать. Ихман… Она всегда была добра ко мне. А Савсан? С ней то же самое? Она тоже научилась терпеть и угождать Баширу?

— Ихман, — резкий голос брата Вахаджа звучит так неожиданно, что покрытые льдом листья в солнечный зной не вызовут столько эмоций.

Женские глаза напротив становятся стеклянными, лицо бледнеет, и мне кажется, Ихман вот-вот потеряет сознание. Но она тянет носом воздух, прикрывает глаза, словно моргает на мгновением дольше, а после поворачивается к нему и со всей мягкостью отвечает:

— Какие чудесные серьги сегодня на Амаль. Не удержалась, чтобы рассмотреть поближе, — и действительно берёт в руку камушки, свисающие вдоль моего лица, но больно колет шею ногтем. Это чтобы я опомнилась.

Вахадж опасным зверем шагает вперёд, склоняет голову и смотрит прямо в глаза своей жене:

— Ты должна быть послушной, Ихман, — большим пальцем гладит её щёку, но сейчас эта ласка не кажется мне полюбовным жестом. Я прослеживаю в нём хищность. — И тогда будешь иметь больше. Всё, что я сочту нужным дать тебе.

— С радостью доставлю тебе счастье, — с покорной улыбкой склоняет голову Ихман.

Вахадж переводит взгляд на меня. Я сглатываю.

— Поздравляю с событием, Амаль. Желаю счастья.

— Спасибо, брат Вахадж.

— Ускорьтесь, мы уже ждём, — приказывает он и покидает кухню. А мы с Ихман смотрим друг на друга и одновременно выдыхаем.

Теперь у нас одна на двоих тайна. Это потому что и горе стало общим.

Затем приходят Зани и Савсан, и поговорить даже шёпотом больше не удаётся. Они уносят блюда с мабруме и пахлавой, — с последней мне всё же удалось справиться, — и несут на стол. Мы с Ихман, понимая, что и так задержались, поспешно подхватываем тарелочки с кнафе и тоже отправляемся в большую столовую.

Пока Ихман ставит сладости перед отцом и мамой, я останавливаюсь рядом с незнакомцем со странным именем.

Мы-ро-с-лав. Длинное и жалящее язык.

Теперь я предусмотрительно прячу глаза вниз, однако кожей ощущаю жгучий взгляд. Мне кажется, этот мужчина смотрит не отдавая дань вежливости, а заинтересованно. Так смотрят те, кому нельзя запретить смотреть.

Делаю шаг ближе, подхожу к нему с правой стороны, протягиваю левую руку и ставлю тарелочку на стол. Выдыхаю. А горло будто тяжёлая рука перехватывает, потому что я чувствую, как моего бедра касаются чьи-то пальцы.

Едва-едва, мимолётно, сквозь ткань длинной юбки, но… всё же…

Замираю, не находя в себе сил пошевелиться. Чужеземец отодвигается в кресле, секундное касание мгновенно исчезает, и я вижу, как кисти мужественных рук опираются о стол.

Он просто менял позу, — понимаю я, но смущение отзывается быстрым сердцебиением.

И тогда он поворачивается ко мне. Наши взгляды встречаются, а я делаю первый за последние долгие секунды вдох. Слишком громкий и храбрый в этой тишине недопустимой роскоши быть собой. Я одергиваю руку, чтобы отойти, но движение выходит слишком резким. И эта резкость будет стоить мне дорого. Тыльной стороной ладони я задеваю блюдце. Звон бьющегося фарфора пронзает нервы, а осколки разлетаются вокруг.

До крови закусив губу, мешком падаю на пол и как можно скорее собираю обломки тарелки голыми руками. Пока не чувствую прикосновения. Горячие пальцы смыкаются на подбородке и тянут вверх. А мне не остаётся ничего иного, кроме как поднять голову. И взгляд.

— Всё хорошо, не волнуйся. Ты поранилась, — говорит мне чужеземец бархатным голосом.

— Амаль, иди в свою комнату. На сегодня достаточно, — сердито рявкает отец. — Зани, убери здесь всё.