Ненужная

Глава 3

— Я не хотела! Мамочка, честно, я… — бросаюсь в ноги, едва дверь моей комнаты захлопывается за её спиной.

— Расскажи-расскажи! — злобно произносит она тоном, пропитанным недоверием. — Поплачь мне тут! Какой позор. Какой позор, Амаль! Заглядываться на мужчину! Ты подумала, в каком свете выставила отца? Ты вообще хоть о чём-то подумала? А я скажу: ты не думала! Зашлась тут в рыданиях — «хотела-не хотела»… Скажи спасибо, что отец не пришёл, с гостем остался, он бы тебя не пожалел!

Молчу. Ладонями закрываю залитое слезами лицо и молчу. Мне нечего сказать. Хочу провалиться сквозь землю, исчезнуть. Знаю, что виновата.

Мама проходит вглубь комнаты, обходя меня и продолжает безжалостную пытку:

— Ты позволила прикасаться к себе, разглядывать! Где твой стыд? Этому я тебя учила?

— Я не позволяла! Он сам! — вскрикиваю в бессилии, отводя руки от лица. Оборачиваюсь к ней в детской надежде, что мама поймёт, сжалится.

— Сам?! — почти кричит. — А кто таращился на него весь ужин? Думаешь, я не заметила? Думаешь, не заметила только я? За кого ты нас держишь? За незрячих?!

Её гнев не утихает. Мама распаляется всё сильнее, вспоминая моё непристойное поведение.

— Но что я могла?

— Молчи! Молчи, я сказала! Ты — женщина. Если бы не твои распущенные взгляды, если бы не твои мерзкие намёки, он бы не решил, что имеет право.

Мотаю головой из стороны в сторону. Это не так! Я не… Никогда! Но вместо возражений изо рта вырываются только всхлипы. Снова несдержанные. Комната наполняется тишиной, нарушаемой лишь моим тяжёлым дыханием и пролитыми слезами.

Когда мама заговаривает снова, её голос более спокойный, и оттого более угрожающий:

— Хвала Аллаху, твой отец прислушался к советам Вахаджа. Очень скоро твоим выкрутасам придёт конец. Не научилась держаться достойно сама, научит муж.

Я оборачиваюсь и тяну к матери руки. Слова мольбы остановить помолвку уже готовы сорваться с губ, но прежде чем это случается, она оставляет меня наедине с собой. Просто выходит за дверь, тихо прикрыв её за собой, так и не посмотрев в мою сторону.

От себя не убежать. Я и не пытаюсь.

С детства меня учили, что каждый шаг и каждое слово отражают честь семьи. Улыбка на людях воспринималась как дерзость, смех — как легкомыслие, громкий голос — как вызов порядку, а шаг без сопровождения считался позором.

Когда наша семья переехала в Лондон из Аммана по делам отца, вместе с нами переехали и строгие устои. Разрешение учиться в университете стало редкой привилегией. Туда меня отвозит и забирает доверенный человек отца. Я помню: университет — не свобода, а всего лишь уступка отца единственной дочери. Для матери же и это — излишнее попустительство.

Я… неправильная. Своенравная, упрямая, слишком иная. Мать сулит мне строгого мужа, который сумеет обуздать мой нрав.

Я должна соответствовать — семье, роду, достоинству.

Многие семьи в Иордании уже ищут новые пути, а наша остаётся верной традициям.

Не знаю, сколько просидела вот так, на полу с подобранными под себя ногами, но стоит попытаться подняться — мышцы отзываются колющей болью. Растираю затёкшие икры и медленно встаю. Я обязательно поговорю с мамой насчёт этого брака. Мне всего восемнадцать, можно несколько лет побыть подле семьи.

Неимоверно хочется пить, но выходить… С сомнением смотрю на дверь и остаюсь прикованной к месту. Вместо того чтобы спуститься вниз, подхожу к окну, смотрю на ухоженный, аккуратный двор. На веранде этажом ниже вижу силуэт, но разглядеть, кому он принадлежит, отсюда не удаётся. Перевожу взгляд на вольер Турима. Алабая, подаренного мне несколько лет назад заперли, чтобы не тревожил гостя. Бедный, ему бы побегать…

Как же мы с тобой похожи, мой любимец.

Внимание привлекает красный огонёк в том месте, где почудилась фигура. Огонёк поворачивается в мою сторону, смещается чуть выше. Я смотрю на огонёк, а тот, кому он принадлежит… Странное чувство горящей кожи вновь охватывает меня. Поднимаю руку и касаюсь шеи — она чувствительна, словно наэлектризована. Так, будто он смотрит прямо на моё окно.

На меня.

Отшатываюсь. Не может быть! Комната освещена приглушенным светом четырёх потолочных ночников. Но кем бы он ни был, он не мог меня видеть. Не мог.

Закусываю губу, прикладываю ледяные пальцы к вискам. Я сама себе выдумала это чувство, сама нарисовала во тьме того, кого даже не знаю. Стыд!

Голова раскалывается, горло саднит от жажды. Перевожу взгляд на часы — почти четыре утра. За всю ночь я не то что глаз не сомкнула — даже постель не расстелила. Подхожу к окну и осторожно выглядываю на улицу снова. Убеждаю себя, что это вовсе не праздное любопытство, а исключительно вопрос собственной безопасности. Но никого не вижу.

Нужно немного отдохнуть. Хотя бы пару часов. Я обхватываю себя руками и стягиваю карамельное платье. Развязываю платок, запускаю пальцы в волосы, массируя кожу головы. Подхожу к шкафу и, открыв дверцу, замираю. Поворачиваю голову в сторону кровати и в противоположную — к двери. Мне ужасно хочется пить, а наполнить водой стоящий на тумбе кувшин просто и не успела.

Размышляю, как сильно рассердится мама, если увидит меня внизу. Очень сильно. Но на улице ещё даже не светает, дом спит. В конце концов, я вытаскиваю домашнее платье, надеваю его и, задержав руку над платком, решаю идти без него. Я никого не встречу, просто возьму стакан воды. Даже кувшин тащить не стану, чтобы не задерживаться.

Нужно ли говорить, что, продвигаясь по коридору, я ступаю так, словно пол вот-вот обрушится? Спускаясь по ступеням, молюсь Аллаху, чтобы ни одна не скрипнула. А оказавшись внизу, подхватываю подол платья и на цыпочках бегу в кухню. И только тогда, когда мои руки ложатся на мраморную поверхность столешницы, выдыхаю.

Слишком рано выдыхаю, как оказалось.

— Доброй ночи, Амаль, — слышу за спиной, и моё сердце ухает вниз. Такой бархатный голос принадлежит лишь одному человеку, которого я знаю.