Ненужная

Глава 4

— Д-доброй ночи, — я звучу так тихо, что даже шелест трав был бы громче меня.

Одна часть меня надеется, что его слух не уловит моих слов. Подумает, дескать, почудилось, — и уйдёт. Другая же, такая неправильная… желает, чтобы он задержался. Сама не знаю зачем. Возможно, мне интересно, все ли мужчины такие, какими я привыкла их видеть. И пусть в университете студенты ведут себя иначе, но ведь они ещё молодые парни, юноши. А чужеземец — взрослый мужчина.

Младшему из моих братьев, Мазхару — четвёртому из пяти детей в семье, — двадцать, и он мало чем отличается от Вахаджа, Башира или Хашида. Все четверо похожи на отца или же стараются быть таковыми. Властные, категоричные, с фанатичным уважением к традициям и исключительной преданностью мусульманским законам. Младшие братья еще не женились лишь потому, что отец не выдвинул прямых требований. У мужчин, которые не являются первыми в роду, с этим проще.

Я же — девушка, о помолвке которой договорились без её согласия, прямо сейчас с непокрытой головой стою перед мужчиной, который не является членом семьи. Наедине. Лучше даже не задумываться, что будет, если меня увидят.

Но вокруг лишь сплошная тишина. И темнота дома, что спит.

— Прошу, не включайте свет, меня не должно здесь быть, — говорю взволнованно, и душа переворачивается. Это потому, что он делает шаг ближе. Ко мне.

— Не буду. Почему ты не спишь?

— Не смогла уснуть… — сглатываю, переводя взгляд на чашку. — Спустилась попить воды.

Мои глаза уже успели привыкнуть к темноте, и я знаю: стоит повернуться — и удастся разглядеть черты мужского лица.

Но я не поворачиваюсь.

Слышу шаги. Предчувствую, как он приближается. Затаиваю дыхание и не дышу, когда ощущаю сильное тело за своей спиной так близко. Он не касается, но тепло…

Обжигает.

Мужчина, имя которого жалит язык, протягивает руку мимо моего плеча, тянется к чашке. Ставит её на столешницу, берёт кувшин, стоящий рядом, и тишину пронзает ласкающий звук воды. Мужчина подхватывает наполненную чашку и протягивает мне.

— Дыши, — шепчет на ухо.

Вздрагиваю от горячего дыхания. Оно касается волос, обволакивает ушную раковину. Делаю вдох. Вместе с воздухом в ноздри проникает мужской запах, такой непохожий на привычные мне сладкие духи. Чужеземец пахнет мускатом, древесиной, табаком и чем-то своим. Первобытным, мужским. Индивидуальным ароматом, который принадлежит только ему. Я знаю: он наклонился, чтобы произнести это. Помню, насколько высокий, хотя даже не стояла рядом, когда мужчины вставали из-за стола.

То, что время его ожидания истекло, я понимаю тогда, когда край фарфора касается моих губ.

— Пей, — приказывает, но звучит так мягко, что повинуюсь не из привычки, а потому что хочу.

Я размыкаю губы и ощущаю, как прохладная вода касается языка, стекает по горлу. Покорно глотаю. Один глоток, второй. И ещё.

Меня никогда не предостерегали о подобном, но и по собственной реакции дрожащего тела, по дурману, захватившему мою голову, я знаю, знаю: в эту самую секунду я делаю то, что делать строго запрещено.

Будто подслушав мои постыдные мысли, чужеземец забирает чашку. Медленно, словно осторожно. Его движения не знают резкости. Слышу, как фарфор встречается со столешницей, глухо стукнув.

Он всё ещё стоит за моей спиной, а я не представляю возможным пошевелиться.

— Лучше? — вопрос звучит где-то над макушкой. Мои руки, грудь, ноги откликаются на голос, покрываясь мурашками.

Ничего подобного никогда-никогда не происходило со мной.

— Да, — на одном выдохе. Закусываю губу, смотрю вниз, удерживая своё взволнованное тело непослушными пальцами, которые всё ещё впиваются в мраморную столешницу. — Возможно… — приходится прокашляться и повторить, — возможно, вы хотели бы завтрак или кофе?

— Тебя не должно быть здесь, Амаль. Не выдавай себя грохотом ящиков, — я впитываю усмешку в последней фразе, и мои губы тоже растягиваются в слабой улыбке.

Он отказывается от завтрака из-за меня? Только из-за меня? Наверное, я должна настоять, должна позаботиться о комфорте отцовского гостя.

— Не скажете? — переспрашиваю вместо. Не знаю, почему спрашиваю именно это.

Нет, знаю. Просто хочется хотя бы догадываться, к чему готовиться; предостеречь себя пусть даже таким образом. Лучше чужеземец сейчас даст понять, что хранить мою тайну не собирается, чем…

Почему-то я уверена: он не станет лгать.

— Нет. Зачем? — в его тоне я не разбираю ни капли осуждения.

— Вы друг моего отца… — мне кажется, это само собой разумеющееся.

— Этот факт не означает, что я стану докладывать Эмиру. Ты не сделала ничего плохого.

— Правда? — я даже поворачиваю голову, чтобы расслышать.

Так хочется обернуться, чтобы убедиться… Но я не решаюсь. Боюсь.

— Не сомневайся, Амаль: ты не сделала ничего плохого. А теперь беги спать, неземное создание. Ещё слишком рано, чтобы проснуться, и слишком поздно, чтобы бодрствовать.

Киваю, но остаюсь на месте, пока не ощущаю спиной холод. Это привычное чувство, которое вдруг стало неприятным, докладывает мне, что чужеземец отошёл. В груди почему-то колет разочарованием, когда, обернувшись, убеждаюсь, что осталась на кухне одна.

В комнату добираюсь без приключений. Уже засыпая, размышляю, может ли такое быть, что какой-то незнакомый чужеземец понимает меня лучше, чем родная семья.

Незнакомый чужеземец, имя которого я не решаюсь произнести даже в мыслях.

Друг моего отца.

Мирослав.