Ненужная

Глава 5

Когда седан трогается с места, я всё ещё оборачиваюсь на дом, что постепенно отдаляется, без конца вглядываясь в то место, где вчера видела свет красного огонька. Теперь у меня нет сомнений, кому он принадлежал. Сейчас веранда пуста, солнце осветило её, скрыв подробности ночных событий.

В университете, на лекции профессора Кене, француза по национальности и образованию, я абсолютно рассеяна. Правила сложной французской грамматики пролетают мимо меня, и это, несомненно, отразится на результате. Но сколько ни пытаюсь сосредоточиться, ничего не выходит.

Мыслями я осталась на тёмной кухне спящего дома, пока злодейка Амаль училась дышать заново под мягким надзором красивого запретного мужчины. Думаю, Ихман, если бы услышала об этом и не прибила меня на месте, сказала бы, что это воспоминание я смогу лелеять на протяжении всей жизни. Но проверять теорию не стану. Этот секрет я унесу с собой и никогда в жизни не сознаюсь никому даже под страхом самой страшной кары.

Это впервые, когда я вскидываю взгляд на часы в немом прошении поторопить минутную стрелочку двигаться скорее. Сегодня мне не терпится вернуться домой.

Я признаю: из-за него.

Приподнятое настроение остаётся со мной и после того, как я переступаю порог дома. С улыбкой встречаю на кухне маму, раздающую указания Зани по поводу меню.

— Сегодня мы тоже будем ужинать вместе? — брякаю, по привычке подхватив из вазы яблоко.

Мама поворачивается и смотрит на меня слишком пристально. Теряюсь. Она всегда отличалась умением замечать детали. Сейчас, после увиденной картины отношений Вахаджа и Ихман, я думаю, что ей пришлось этому научиться, чтобы лучше понимать настроение отца. Но в глубине колючего страха рождается мысль: то же самое ждёт и меня. Каждую женщину, воспитанную в наших древних традициях.

— Да, но ты не будешь присутствовать. Поднимешься к себе и поужинаешь в одиночестве.

Мама не просит. Это распоряжение, которое должно быть выполнено беспрекословно. И звучит оно предупреждением. От досады я прикусываю щёку изнутри, а на лице стараюсь сохранить покорность и не выдать грусти.

Мой кивок остаётся незамеченным. Мама его не видит, отвернувшись к Зани, и продолжает обсуждать блюда, которые обязательно должны быть на столе. Я понимаю: она догадывается, и отныне каждый мой шаг…

Так было и будет впредь.

Поднявшись к себе, переодеваюсь в зелёное платье и устраиваюсь в кресле с учебником французского языка. Надежда, что отец не оставит меня неуслышанной, прочно засела в воображении, и я выстраиваю узоры из хрупких ожиданий, что смогу закончить учёбу. Для себя.

Теперь, оставив нетронутым учебник на коленях, прокручиваю в голове будущий разговор с отцом. Анализирую, где правильнее будет промолчать, а где попытаться попросить.

Когда моего слуха касается звук подъезжающей к дому машины, я откладываю учебник на столик и быстрее подбегаю к окну. Папа выходит из автомобиля вместе с чужеземцем. Они что-то обсуждают, отец смеётся, и я тоже перенимаю эту счастливую улыбку. Ведь если папа в приподнятом настроении, значит, шансы на положительный результат возрастают.

Стою прикованная к окну до тех пор, пока чужеземец не вскидывает голову и не находит меня своими необычными глазами цвета океанского шторма. Сердце ухает вниз, а потом начинает трепетать, словно выпущенная на волю бабочка.

О, Аллах!

Делаю шаг влево и прячусь за шторой. Прикладываю руку к груди, зачем-то считая удары пугливого сердца. Ладонью касаюсь лба и глупо улыбаюсь неправильной мысли, что он искал в окне меня.

Ужин приносит Зани. Она проводит в моей комнате не больше нескольких минут, но я успеваю заметить, что её взгляд пытливо останавливается на мне дольше обычного. Если Марут — доверенное лицо отца, то Зани всё докладывает матери. Мне необходимо быть сдержанной. Быть осмотрительной. И научиться уже скрывать эмоции. Мама всегда отмечала, что я слишком громкая — и в своём счастье, и в своём горе. Потому со мной одни лишь трудности. Ведь трудно быть покорной, когда на лице выступает отвращение.

В конце концов я заставляю себя проглотить половину порции менсафа и четверть паратхи, а затем снова выглядываю в окно в ожидании. Проходит час, прежде чем на веранду выходят мужчины.

Вскакиваю, хватаю платок и быстренько убираю под него волосы. Мне запрещено выходить, но иначе я не смогу поговорить с отцом. Формально, когда женщин приглашают к столу, я могу осмелиться появиться, пусть и рискую испытать на себе силу отцовского гнева. Особенно после вчерашнего ужина и маминых слов о том, что отец бы не пожалел меня…

Возможно, благоразумнее было бы отложить разговор, но, поразмыслив, прихожу к выводу, что ждать завтра или послезавтра нет никакого смысла. Отец всё так же будет занят гостем, и, скорее всего, вечера в нашем доме пройдут аналогично, если мужчины не решат съездить в город. Я убеждаю себя, что должна встретиться с ним именно сейчас..

Лишь бы мама не увидела. Хотя бы до разговора. Назад же отправит и на ключ запрет.

Набираюсь смелости и выхожу за дверь.

Запрет нарушен.

Замираю на середине лестницы и спускаюсь лишь тогда, когда входная дверь хлопает, возвещая возвращение отца. Моё появление мужчины встречают молчанием — смех и разговоры мгновенно обрываются.

— Добрый вечер, — приветствую, склонив голову в почтительном кивке.

— Добрый вечер, мой покорный цветок. Говори, что ты хотела, — его голос расслабленный и довольный, и я принимаю это за добрый знак.

Я не поднимаю глаз, хотя чувствую, как жжёт кожу там, где чужеземец касается меня взглядом. Заставляю себя думать о чём угодно, лишь бы лицо не вспыхнуло жарким румянцем.

— Если вы найдёте для меня время, я хотела бы поговорить, папа, — произношу, представляя себя прудом, вода в котором не шумит, а тихо и медленно перетекает, чтобы не превратиться в болото.

— Минут двадцать у меня есть, — отвечает он, и я внутренне хлопаю в ладоши. А секундой позже отец обращается к чужеземцу. И по тону сказанной фразы я понимаю, насколько отец дорожит их отношениями: — Прости, друг мой, я скоро вернусь.