Ненужная

Глава 7

Мои руки замирают, и Турим, недовольно фыркнув, поднимает на меня голову с немым упрёком.

— Доброй ночи… — выдыхаю прямо перед собой.

Отнимаю руки от собаки и чуть нервно опускаю левую вниз, чтобы нащупать ткань платка. Сердце трепещет, пульс ускоряется, а кровь будто горит в жилах. Даже при скрытом ожидании увидеть его снова, встреча застала меня врасплох.

— Вот она, — шепчет насыщенный бархатом голос.

Так близко…

Знакомое ощущение дыхания на виске, узнаваемый терпкий аромат проникает в ноздри, а известное мне тепло обжигает спину. Я не должна знать этого, не должна помнить, но сейчас наслаждаюсь и высекаю в памяти происходящее. Во второй раз. А второй раз — это снова.

Повернув голову к протянутой мужской руке, что сжимает ткань, перехватываю её дрожащими от волнения пальцами, когда касаюсь горячей, словно живое пламя, кожи. Тело прошибает током, изо рта вырывается резкий выдох, а взгляд мужчины, — я чувствую, — становится ещё более пристальным. Он блуждает по моему лицу, подсвеченному одиноким лунным сиянием. И этот обличительный лунный свет, точно чужеземцу, подглядывает мою неприкрытую от чужих глаз внешность.

Эта ночь тоже сохранит тайну?

Меня будто бы магнитом тянет обернуться, увидеть, как он смотрит, погрузиться в неизведанную бездну синего взгляда. Это как зов… Мощнее сильнейшего в целом мире интереса.

Сжимаю ткань и убираю руку. Не знаю, как мне удаётся, однако подхватываюсь и делаю то, что должна: покрываю голову и отворачиваюсь. Чтобы он не видел, как щёки горят. Стыдно! Как же стыдно, Аллах!

— Потрясающе красивая, — доносится до меня. Сказано так уверенно, словно его слова — безусловный факт.

Его слова волнуют что-то глубокое, неизвестное в моей грешной душе. То, что скрыто даже от меня самой. Неизведанное, незнакомое. Я не должна слышать от него подобного… и хочу услышать ещё. Внутри меня водоворот, поделенный на правильное и неправильное. То, чему меня учили, и то, чего желаю.

Я вспоминаю злую мамину фразу о том, что сама позволяю так поступать со мной. Наперекор этому оборачиваюсь к чужаку и, не поднимая глаз, говорю:

— По нашим традициям вы не можете говорить такие вещи чужой женщине. Это грех.

Турим, который до этого заинтересованно принюхивался к незнакомцу, теперь принимает от него ласку. Позволяет почесать за ухом, а когда чужеземец поднимается и делает шаг ко мне, недовольно фыркает. Большой алабай смотрит на меня, а затем разворачивается и демонстративно идет в будку. Обиделся.

— А по нашим традициям каждая женщина должна знать, что она особенная. И грех навязывать ей обратное, — нарушает тишину чужеземец.

От удивления я резко отрываю взгляд от Турима и направляю на него. Он действительно так считает? Аллах, он совсем не понимает! Такой другой!

Я лишь прикрываю веки, слабо усмехаясь:

— Меня воспитывали иначе… — я даже плечами пожимаю. А что же тут объяснять?

— Я уж вижу, — хмыкает он, и звучит это…

— Звучит, словно обида… — выгибаю бровь и только потом ахаю, испугавшись собственной смелости. Опомнившись, что именно сказала, больно прикусываю губу и прячу взгляд. — Простите… Это совсем не то… — бормочу, ладонью касаясь лба.

— А внутри тебя есть сила, — он говорит вдумчиво, стараясь понять, верна ли его догадка. — Посмотри на меня, Амаль.

Слова, которые говорит чужеземец, тон, которым они звучат, — всё разом похоже на нечто очень особенное. Исключительное. Для меня, девочки, которую учили прятать глаза, является по-настоящему исключительным то, что мужчина хочет видеть их. Вот так просто он выражает своё желание, а я, пусть и желаю того же, нахожусь в совершенно ином положении.

Я всё это понимаю. Но тот магнит… Он ведь никуда не исчез…

Неловко приоткрываю губы, а потом неуверенно скольжу взглядом выше. Мимо травы, коснувшись тёмных носков обуви, минуя дорогие брюки, рубашку и пиджак, я делаю себе ещё одну уступку и чуть дольше касаюсь взглядом кожи груди в расстёгнутой на несколько пуговиц рубашке.

Чужеземец молча ждёт, пока я неспешными, безмолвными прикосновениями прогуливаюсь от крепкой шеи к волевому подбородку. И дальше — по резким скулам, носу с горбинкой. Я рассматриваю, рассматриваю. Купаюсь в дозволенном «можно» тогда, когда запрещает сама Вселенная. Пока не утопаю, словно крошечная несчастная шлюпка, под силой стихийной бури штормовых глаз атлантических холодных вод.

Чужеземец не давит, он наблюдает, ждёт, ему любопытно. Не знаю, наслаждается ли он, однако я чувствую нечто похожее. Пока ощущение собственного желания как можно скорее опустить взгляд вниз не становится давящим от воспитания и эха маминых слов. И всё же, вопреки внутреннему шёпоту, я продолжаю вглядываться в необычные светлые глаза. Когда дискомфорт распространяется по всему телу и достигает физического уровня, я всё же отвожу взгляд.

— Ты можешь смотреть на меня и спрашивать, что хочешь, — говорит он и делает ещё шаг ближе.

— Спрашивать можно только если буду смотреть? — несдержанно улыбаюсь я.

— Да, — уголок его рта поднимается в ответной улыбке. — И улыбайся. Тебе очень идёт.

Я снова вскидываю взгляд — выходит застенчиво, из-под ресниц, но я улыбаюсь ему. Это приятно.

Мне хочется спросить, а чужеземец склоняет голову и будто бы подталкивает к этому.

— Почему вы не спите? — говорю и даже чуть подаюсь вперёд.

— Я полгода провёл во Флориде, ещё не привык к разнице часовых поясов. Сейчас там семь часов вечера, — делится он, а моя улыбка становится широкой. Как интересно!

— Почему вы были там?

— По делам. Открывал компанию.

— Чем вы занимаетесь? — вопросы срываются один за другим. Я даже подумать не успеваю!

— IT-индустрия, — отвечает чужеземец спокойно, словно я вовсе не сую нос в его дела, словно не удивляю своей наглостью.

Смущаюсь при мысли, что он, очевидно, именно так и подумал. Но ведь сам… сам сказал, чтобы я спрашивала…