Ненужная

Глава 8

Когда утром я спускаюсь на кухню, пиджак, который я оставила на спинке обеденного стула, все еще висит на месте. Я оставляю на нем опасный для себя взгляд, и на этом всё. Коснуться не смею, невзирая на то, что кончики пальцев горят ядом лжи. Точно, как мои плечи.

И пусть ткань, до сих пор хранящая мой и чужеземца запахи — те, что я сама придумала, — больше никогда не будет на мне, всё же, идя сквозь запреты, я чувствую себя живой. Наконец-то.

Во мне без конца борются правильное и запретное, но каждый раз я оставляю этот выбор несделанным. Его сделают за меня. Осталось не так много времени.

Зани идет кормить Турима, я же наливаю в чайник воду и ставлю его на плиту.

— Доброе утро, Амаль.

Не вздрагиваю больше. Напротив, мои губы трогает улыбка, и я осторожно оборачиваюсь.

— Доброе утро. Хотите завтрак?

— Сама будешь готовить? — спрашивает чужеземец, склонив голову набок.

— Если пожелаете, — отвечаю, смутившись. Сама не понимаю, почему.

Наш разговор не выходит за пределы дозволенного: мы наедине вынужденно, среди бела дня и лишь потому, что чужеземец гость, а я здесь живу. Да, мне запрещено оставаться наедине с мужчиной, который не связан со мной узами крови или брака. Но Зани вот-вот вернется, а чужеземец — друг моего отца.

Но если всё обстоит именно так, если я не грешница, ищущая себе оправданий, — тогда почему мое сердце колотится, словно заведенное? Почему ощущение нарушенных правил становится лишь острее рядом с ним, а голос совести всё тише?

— Тогда съем всё, что ты мне дашь.

Глубокий мужской голос насыщается хрипотцой, я краснею, путаясь в собственных чувствах. Внутри бурлит, огнем пылает. Почему мне кажется, что он говорит о чем-то другом, а о чем именно не понимаю.

Осознав свое слишком долгое молчание, отворачиваюсь, так и не решившись поднять на него глаза. Пусть и разрешил, однако хранительница моих секретов — ночь — уже оставила свою стражу, а дневному свету я доверять не смею.

Ставлю нагреваться сковороду и достаю всё нужное. Пока поджариваются грибы, делаю салат — простой, с горчицей в зёрнах, мёдом и оливковым маслом. Выключаю вскипевший чайник. Чужеземец давно уже сидит за столом — значит, будет завтракать на кухне. В противном случае дал бы распоряжение и ушёл. Конечно, я и не думаю садиться рядом — чай выпью потом.

Разбиваю яйца на сковороду, прокалываю желтки и, когда низ подрумянивается, переворачиваю. Именно такой завтрак любит отец. Не знаю, почему не спросила у чужеземца о его предпочтениях. Наверное, от волнения, что не смогу приготовить. А теперь, сервируя тарелки, не могу не думать, что ему не понравится.

Ставлю чашку в кофемашину, нажимаю кнопку эспрессо — слышала, как он просил такой у Зани, — и наливаю стакан апельсинового фреша. Когда всё готово, несу к столу результат своих стараний.

Знаю: чужеземец не смотрел ни в телефон, ни в окно. Он прожигал мою спину взглядом, который я чувствовала каждую секунду. Я никогда и ни с чем не спутаю это ощущение. Никогда, ни с кем больше, мне так кажется, я этого не почувствую.

— Надеюсь, вам понравится, — произношу, не в силах удержать это простое, но волнительное признание.

— Уверен, на вкус так же идеально, как и на вид.

Я не смотрю на него, не смею. Осторожно убираю руки от последней, только что поставленной перед ним тарелки.

Он наблюдает за мной, а я уже второй раз за это утро краснею.

— Покажи мне свой взгляд, Амаль.

Эта дерзкая просьба не проносится внутри отвращением, нет. Ресницы трепещут, так же как мое сердце. Тук-тук-тук. Быстро-быстро, словно кто-то гонится. На самом же деле, так и есть. Время не стоит, оно гонит.

Сейчас в глубоких водах его глаз не бурлит изморозь. Там жарко.

Я бы не сравнила синеву, которую наблюдаю, с тихим океаном — подобное совсем не присуще её владыке. Но именно Тихий океан — самый тёплый на Земле. И самый глубокий… Такой глубокий-глубокий, что я...

— Доброе утро.

Мамин голос звучит так громко, что подрезает волны моего воображаемого тихого мира. Делаю единственно-верное — опускаю глаза. Не отдаю себе отчёта, как сумела не пошевелиться и устоять на месте, ведь стоило лишь отшатнуться, и я бы выдала себя с головой.

Мама говорит на арабском, чужеземец на арабском и отвечает. Он у него хромой и с ужасным акцентом, который кажется мне милым.

Он благодарит маму за завтрак, который я приготовила для него. Она же кивает, желает приятного аппетита, всем своим видом демонстрируя одобрение моего поведения и уважение к папиному гостю. И на мгновение мне кажется, что я все сделала правильно. Не допустила ни единой ошибки.

Но только до того момента, как мамины глаза находят меня. Ее соколиный взгляд не желает ничего хорошего — я вижу это. А в подтверждение она вскидывает голову в молчаливом приказе убраться отсюда.