Ненужная

Глава 10

Я неправильная. Со мной точно что-то не так. Возможно, действительно Аллах наказал меня еще в детстве или при рождении. А иначе как назвать, что я просто неспособна принять свою сущность?

Наши традиции — то, из чего сшита каждая мусульманская женщина. А мне с самого детства было словно труднее остальных. Или я так остро это воспринимала, или действительно проклятая, но когда мать учила повиноваться и опускать глаза, все мое естество кипело жаждой восстания. Тогда я не могла подобрать слово, чтобы описать свои ощущения, зато могу сейчас.

Я хотела восстания.

И хуже всего то, что мама права — я так и не смогла смириться. Сколько она не объясняла, сколько ни пыталась сломать, я не сумела найти в себе силы склонить голову.

Сомневаюсь, что Язид Нисаб способен научить меня. Скорее всего, мама снова окажется права: меня просто убьют.

От визуализации подробностей собственной смертной казни отвлекает звук резко открывшейся двери. Я слышу шаги, — кто-то заходит в комнату, — но головы не поворачиваю. Боюсь за то, что может быть прочитано в моих глазах. А там ни грамма раскаяния. И за это страшно не только перед посторонним, но перед самой собой.

Тяжелый металлический поднос громко звякает о стол, но я не подскакиваю. Поднос говорит, что пришла всего лишь Зани. А ее бояться нелепо. Все, что Зани могла рассказать матери, та уже знает. Того, чего нет, мама и сама успела дофантазировать. Приговор оглашен, спасения ждать неоткуда. Что еще эта цепная собака способна мне сделать?

Когда я была помладше, то доверчиво делилась с Зани своими детскими секретами. И постоянно удивлялась, как всевидящее мамино око обо всем узнает. Конечно, мама не ругала меня в тот же день. Напротив, могла даже несколько недель разыгрывать незнание, чтобы иметь возможность и дальше выведывать сокровенное. Но мне и в голову не приходило, что моя ласковая и понимающая Зани — Зани, которая давала мне советы и часто предупреждала о настроении мамы, чтобы я под горячую руку не попала, та Зани, которая сама же и советовала мне промолчать и сохранить какие-то тайны в секрете, — рассказывала матери абсолютно всё.

Я узнала, кто она на самом деле, случайно — услышав, как Зани рассказывает маме то, что я доверяла ей одной. Не знаю, какое еще подтверждение требовалось моей душе. Но я проверила Зани ложью, за которую непременно должна была получить наказание. И получила.

Но приобрела все же больше.

Правда была важнее любого наказания, которых в дальнейшем было гораздо меньше. Ведь больше Зани было нечего доносить моей матери.

Представить только: я не достойна доверия настолько, что рядом со мной подсадили живую прослушку. Самым болезненным было то, что Зани передавала не только наблюдения, но и в мельчайших деталях описывала мои внутренние переживания.В них по-детски не было ничего такого: тут с подружкой поругалась, там мальчик понравился. Но это принадлежало лишь мне. И я до сих пор не понимаю, почему кому-то позволено тянуть из меня клешнями всё, что вздумается. Я ничего не нарушала, была послушной, имела доверительные отношения с матерью и братьями. Но в этом доме всем всего мало. Как меня ещё не распяли — не знаю.

А ещё я поняла, что общаться со мной можно только по приказу матери. Я видела в Зани старшую подругу, умную советчицу, а получила пустую куклу, для которой нужно было выслужиться перед хозяйкой. Представляю, какой наивной дурой я выглядела в их глазах.

С тех пор я стала совсем одинокой. Доверять кому-то другому было слишком рискованно. Предателем мог стать любой. Вспоминаю шепот Ихман о том, как она научилась плакать, чтобы никто не видел и грустно усмехаюсь кончиками губ. Может, и не столь далеко я от них оказалась?

— Ц-ц-ц… — качает головой та, что до сих пор не покинула мою комнату. И я поворачиваю голову в ее сторону. — Ничему не учит тебя жизнь, неразумная девчонка. Хорошо, что этот ирод уезжает завтра утром. Пускай после его отъезда твой разум станет ясным.

И что-то в ее тоне проскакивает такое… Это “что-то” благодаря ее прошлому предательству заставляет прищурить глаза и с недоверием наклонить голову вбок. И через мгновение, когда сосредотачиваюсь, я понимаю. Обманчивое ощущение появилось потому, что Зани — единственная, кто не обвиняет меня. Сразу хочется подсесть поближе, поделиться горем, быть услышанной. Особенно сейчас, когда она смотрит на меня и словно ждет того.

Змеюка.

— ИншАллах, — говорю и киваю медленно.

Зани стоит еще немного, а поняв, что не дождется не только рассказа, но и лишнего слова, медленно поворачивается, чтобы дать мне время передумать. И все же уходит, прикрыв за собой дверь. Если выключить эмоции и откинуть внутренний раздрай, то станет понятно, что мои мысли о «терять больше ничего» ошибочны. Если мама послала мне Зани, то есть что-то еще. Что-то мне неизвестное. И опасное. Не уверена, что хочу знать.

Это осознание леденит изнутри. Заставляет прекратить вертеть в голове прошлые действия Зани и сосредоточиться на сегодняшнем дне.

К еде не прикасаюсь. Не могу объяснить, но отвращение внутреннего голоса резко приказывает не брать даже мназалах, который я очень люблю.

Подхожу к окну и выглядываю во двор.

Завтра утром он уедет… Зани так сказала. Не думаю, что лгала. Какой смысл? Разве что хотела увидеть реакцию... Но не может же она считать меня настолько бестолковой, что я расплачусь в ее подлых объятиях. Я знаю, — знаю, — что в этом мире одна. А еще знаю, что надежда угасла.

Красный огонек, которого мгновение назад не было, заставляет мой взгляд замереть. Он, этот огонек, словно олицетворение веры, укореняется в моей голове без стука и предупреждения.

Резко прижимаю руки по бокам к телу, словно собираюсь что-то стащить. Мне нужно подумать, проанализировать.

Но если он уедет, я раз и навсегда останусь запертой тут.

Навеки.

Он мой последний шанс. Последняя надежда на спасение. И сейчас он в комнате.

Я точно знаю: если спущусь, чужеземец будет в комнате.