Ненужная истинная палача-дракона

Ненужная истинная

— Селеста Арвен, поднимите голову. Корона желает видеть лицо предательницы перед тем, как вынесет милость.

Яна пришла в себя от чужого имени.

Оно ударило не по слуху, а будто прямо по коже — холодно, резко, с такой уверенностью, словно принадлежало ей с рождения. Она попыталась вдохнуть и захлебнулась морозным воздухом, пахнущим мокрым камнем, металлом и дымом. Ладони упирались в пол. Под пальцами были не линолеум, не паркет и не мягкий ворс ковра, а грубо отёсанные плиты, влажные от зимней сырости. Колени горели от боли. На запястьях что-то тянуло вниз.

Цепи.

Не обычные. Тонкие, серебряные, почти красивые, будто украшения для невесты, если бы украшения умели жечь до костей. Каждое звено было исписано крошечными знаками, которые вспыхивали при малейшем движении, и зал отвечал на это едва слышным перешёптыванием.

Яна медленно подняла голову.

И едва не закричала.

Над ней поднимался зал, которого не могло быть. Слишком высокий, слишком мрачный, слишком настоящий, чтобы оказаться декорацией или сном. Чёрные колонны уходили вверх, теряясь в сумраке под сводами. На каменных стенах висели тяжёлые полотнища с вышитыми драконами: серебряные крылья, раскрытые пасти, короны над шипастыми головами. Между колоннами стояли люди в тёмных мантиях, их лица скрывали полумаски из матового металла. Выше, на резных балконах, теснилась знать: бледные женщины с алмазными сетками в волосах, мужчины в мундирах с высокими воротниками, юноши, которые смотрели на неё не с жалостью, а с жадным любопытством.

Как на казнь.

Слово само всплыло в голове, и от него стало хуже.

Яна дёрнулась, пытаясь встать, но серебряные цепи натянулись и звякнули так тонко, что по залу прокатился шёпот, похожий на шорох сухих листьев.

— Смотрите, — произнёс кто-то справа. Голос был женский, звонкий и презрительный. — Даже сейчас играет невинность.

— Тише, лоредиана, — ответил другой голос, старческий, но крепкий. — Пусть круг истины услышит её дыхание.

Круг истины?

Яна посмотрела вниз и только теперь увидела, что стоит на коленях внутри огромного знака, выложенного в полу тёмным камнем. Знак напоминал расправленные крылья, перерезанные цепью. По краям круга мерцали серебряные искры. Они тянулись к её коже, будто пробовали её на вкус.

Нет. Этого не может быть.

Последнее, что она помнила, — мокрый асфальт, фары, резкий визг тормозов, сумка, выскользнувшая из руки. Она помнила, как упала, помнила холод на щеке и чей-то крик. Потом темнота. И теперь — зал, драконы на стенах, цепи на запястьях и чужое имя, которым её только что назвали.

Она ухватилась за эту память, как за край обрыва: мокрая дорога, дешёвый брелок на ключах, недописанное сообщение в телефоне, собственное имя — Яна Северина. Обычные вещи вдруг стали доказательствами того, что она была живой до этого зала. Не преступницей. Не Селестой Арвен. Просто женщиной, которую вырвали из её мира и поставили на колени перед чужим приговором.

Селеста Арвен.

Яна попыталась сказать: «Я не Селеста». Но горло сжалось, как будто невидимая ладонь сомкнулась на нём. Вместо слов вырвался только сиплый вдох. Зал оживился.

— Она молчит, — сказал старик в мантии, стоявший на возвышении перед ней. Его маска была не полной: она закрывала только левую половину лица, оставляя видимым тонкий рот и подбородок с седой бородой. — Молчание в круге истины не смягчает вины, Селеста Арвен.

— Какая вина? — всё-таки выдавила Яна.

Голос был не её.

Ниже. Мягче. С едва заметной хрипотцой, будто это тело долго кричало, а потом перестало. Яна услышала его и отшатнулась бы, если бы цепи позволили. В тот же миг на её запястье вспыхнуло что-то горячее.

Она опустила взгляд.

Под серебряным браслетом цепи проступала метка — тонкий чёрный знак, похожий на драконье крыло, пронзённое линией. Он пульсировал под кожей, словно живой. От каждого удара метки по руке расходился холод, доходил до груди и там, у самого сердца, оборачивался странной, почти невыносимой пустотой.

Кто-то на балконе тихо рассмеялся.

— Какая вина? — повторил старик. — Удобный вопрос для женщины, которая продала тайну рода Кроу Совету Пепельных Домов, попыталась вывести из-под защиты короны троих незаконнорождённых детей и нарушила истинную клятву с тем, кому принадлежала по крови, слову и судьбе.

Яна перестала дышать.

Троих детей?

Род Кроу?

Истинная клятва?

Каждое слово было незнакомым и страшным, но зал воспринимал их как очевидность. Никто не удивлялся. Никто не спрашивал, понимает ли обвиняемая, в чём её вина. Все смотрели так, будто приговор уже состоялся, а эта сцена нужна только для красоты закона.

— Я ничего не продавала, — сказала она, цепляясь за единственную правду, которая у неё была. — Я не знаю, о чём вы говорите.

На этот раз смех прошёл по залу открыто.

Не громкий, не весёлый — воспитанный, холодный, как звон бокалов над чужой могилой.