Ненужная княгиня

2

На шум сбежались горничные и лакеи — осколки собрали, ковер вынесли, меня безвольную перенесли на софу, пока шустрая Груня меняла постель.

Я даже не сопротивлялась, пребывая в некой прострации. Краем мысли отметила, что пышная перина, на которой лежала до этого, вымокла и очень неприятно пахнет. Чопорная дама в черном, нервно поглядывая на меня, приказала вынести и сжечь все, кроме самой кровати. А потом еще и доски основания изучила с нездоровым вниманием. Будто что-то искала.

— Говорят, если сжечь постель больного, вместе с ней можно сжечь болезнь, — бормотала Груша, сворачивая в плотный ком простыни и наволочки с кружевной отделкой. — Только жалко-то как! Кружева-то какие! А прошвы! А перинка наша, из Москвы! Подушки пуховые!

— Грунья! — прикрикнула на нее старшая.

Я наблюдала за всем этим цирком с равнодушием смертельно уставшего человека. Шок и слабость придавили меня настолько, что я не сразу обратила внимание, что старшая служанка (или кто она там) ведет себя странно. Суетится и нервничает, словно боится.

Но чего ей бояться?

Мысли в голове ворочались тяжело. Виски будто сдавил металлический обруч. Да еще эта дама с акцентом, казалось, нарочно мешает мне думать и устраивает суету.

Я почувствовала к ней неприязнь. Почему? Та ведь заботилась обо мне. Вот и ночной горшок приказала заменить, а таз для умывания и кувшин подать свежие. Поднос с остатками еды вынесли в первую очередь.

— Готово, ваша светлость! — Груша поклонилась, — можете в постель укладаться!

Возражать желания не было. Я чувствовала слабость и липкий холодный пот на всем теле и потому позволила уложить себя на свежезастеленную кровать, как куклу со стеклянными глазами. Руки служанки были твердыми и властными, не оставлявшими выбора. Перина, хоть и новая, источала незнакомый, чуждый запах сушеных трав. Здесь все пахло этими травами. А еще воском и долгой болезнью.

«Италия. Зима. Через восемнадцать месяцев после свадьбы...» — слова гида отбивали в висках мрачную, безнадежную дробь.

Я как заведенная поднесла руку к глазам. Пальцы были такими тонкими, что почти светились. Бледная кожа с голубыми прожилками вен казалась пергаментной. Но это была чужая рука.

“Я просто сплю, — воспаленный мозг нашел объяснение. — Да, это сон”. Немного странный и пугающе реалистичный, но сон — и никак иначе.

Разум, забитый в угол, цеплялся за это с исступлением утопающего.

Я с силой зажмурилась, пытаясь проснуться. Ощутить запах книжной пыли из хранилища, в котором работала долгие годы, услышать сдержанный гул метро, увидеть тусклый свет телефонного экрана…

Сжала пальцами виски, глубоко вдохнула, выдохнула и попыталась представить себя в музее.

Экскурсия, девушка с цветами в волосах, трогательная история юной княгини, ставшей жертвой загадочной смерти…

Но когда открыла глаза — комната не изменилась. Все так же щека чувствовала гладкость шелка, все так же на тело давило тяжелое пуховое одеяло, все так же дурманил разум приторный запах воска и роз.

— Окно, — прошептала я, с трудом размыкая губы. — Откройте окно, дышать нечем.

Мне отчаянно захотелось вдохнуть свежий воздух. Может, тогда прояснится сознание?

Горничная сделала неуверенный шаг в сторону штор, но ей наперерез бросилась дама в темном:

— Ваша светлость! — завопила с акцентом. — Нельзя окно! Зима! Вы заболеть!

Она даже руки раскинула, словно собиралась своим худым телом перекрыть доступ к окнам дородной Груше.

— Так барыня уже больна, — служанка растерянно замерла.

— Доктор сказать, воздух с улиц опасен. Ты, — дама невежливо ткнула в Груню костлявым пальцем, — слушаться доктор!

Ее прервал звук открываемой двери.

Вернулась Проня — вторая служанка — неся в одной руке склянку с рубиновой жидкостью, вероятно, тот самый “уксус для обтираний”, а в другой — стопку льняных полотенец. Теперь я смогла ее рассмотреть. Грудастая, розовощекая, полнотелая девица с толстой русой косой, змеящейся до поясницы — настоящая кровь с молоком.

— Вот так, барыня, сейчас мы вас освежим, — ласково склонилась надо мной Груня, закрывая обзор. — И сразу полегчает, вот увидите.

Проня капнула укусу из склянки в медный таз, развела водой, окунула тряпицу. По комнате поплыл резкий винный запах.

Значит, и правда уксус, только виноградный.

Я с облегчением закрыла глаза, когда ко лбу прикоснулась прохладная влажная тряпица. Все это время я даже не чувствовала, что меня лихорадит.

Но затем горло сжал спазм.

Княгиня с портрета долго болела, но умерла в одночасье, сгорела всего за несколько часов от таинственной хвори, которой врачи того времени так и не нашли объяснений.

“Это была не случайная смерть, — пришло осознание, и липкий страх заполнил внутренности черной смолой, — не случайная…”

— Меня отравили, — прохрипела я, пытаясь подняться. — Позовите врача!

— Что вы, барыня, лежите-лежите, — Груня с легким нажимом уложила меня обратно. И сокрушенно вздохнула: — Ох, верно, бред опять начинается…

— Я не брежу, — сквозь шок и непонимание пробились раздраженные нотки. — Я в своем уме!

Правда, в этом я сама сомневалась.

— Ваша светлость, может, укропной водицы? Или спирту муравьиного? — с сочувствием пробасила Проня.

Но я лишь замотала головой, зарываясь щекой в прохладную, накрахмаленную подушку. Мне было противно любое прикосновение, противна эта забота. Все здесь дышало потенциальной угрозой. Эта вода. Эта еда. Эта комната. Эта женщина в черном, чей пристальный, изучающий взгляд я чувствовала даже сквозь сжатые веки.

Я поняла, что оказалась в ловушке. В ловушке красивого, молодого, но чужого и слабого тела, оказавшегося за шаг до черты, за которой лишь пустота.

И что теперь с этим делать?