Ненужная княгиня

3

В тот день я пролежала в постели до вечера, медленно проходя все стадии принятия — от отрицания до смирения. Безропотно ела водянистую кашу, которой меня с ложечки кормила Груня, пила пахнущий ромашкой и медом чай. Слушала басистые причитания Прони. Только от порошков, которые принесла мадам, отказалась. Хотя та и пыталась настаивать:

— Это лекарства от доктора Кнофф! От вашей немочи!

Сил спорить с ней не было. Но неожиданно на выручку пришла Груня:

— Так вы же сказали, нет у барыни немочи. Женское недомогание — да и только. Зачем ей порошки? Это она от порошков и сомлела. Жулик ваш доктор!

Дама недовольно поджала губы и замолчала.

Я вновь повернула голову к портрету на стене. Попросила:

— Можно придвинуть его ко мне?

— Так он же вам не особо нравился? — удивились служанки.

— Хочу посмотреть…

Объяснить свое навязчивое желание я не могла. Но странный, пугающий сон не заканчивался, и как бы я ни отрицала действительность, я действительно стала другим человеком. Об этом недвусмысленно говорило отражение в зеркале.

Пришел лакей, дородный детина. Под брюзжание дамы в темном, снял со стены портрет, установил на туалетном столике, оперев раму на зеркало. Я вгляделась в глаза нарисованной княгини, мысленно спрашивая: зачем это все?

Княгиня молчала.

Но чем темнее становилось за окном, тем четче звучал в моей голове голос гида, и тем яснее становилось сознание. Я разглядывала портрет, освещенный трепещущим фитилем, и вспоминала…

Вспоминала чужую… нет, теперь уже свою жизнь, оборвавшуюся так внезапно. Что случилось со мной в Третьяковке — даже не думала. Это было неинтересно. В той жизни у одинокой старой девы, закопавшей себя в музейных архивах, не осталось ничего, о чем стоило бы жалеть. И никого. Разве что уличный кот, которого я иногда подкармливала. Но о нем позаботятся соседи.

Зато в новой жизни я могла начать все сначала. Недаром ведь знала эпоху как свои десять пальцев и почти сорок лет проработала искусствоведом при Эрмитаже. Может, это судьба дала второй шанс?

Я так и уснула с улыбкой, до последнего не отводя взгляд от портрета.

А утром меня разбудили громкие голоса. Речь была чужой, иностранной. Спросонья, еще не понимая, где нахожусь, я машинально прислушалась и разобрала слова:

— Джотто, пакостник мелкий, а ну иди сюда! — темпераментно кричала какая-то женщина.

— Лусия, что ты надрываешься? — лениво поинтересовалась другая.

Удивленная, я выбралась из кровати и, немного покачиваясь от слабости, подошла к окну. Дернула раму. Та легко поддалась, и в комнату тут же потянуло холодком, запахом мокрого снега и фруктов.

Внизу проходила узкая улочка, стиснутая с двух сторон каменными домами. Но говоривших не было видно.

— Этот несносный мальчишка опрокинул корзину яиц, синьора! — отвечал первый голос.

— О, матерь Божия! Задай ему хворостиной, поганцу такому!

Сквозь призму понимания прорвалось звучание. Говорили певуче, плавно, по-итальянски? Видимо, да! А вот и русский:

— Федор! Федор! Поди-ка сюды, неслух! Воды на кухню отнеси, согрелась уже!

— Синьорина, белла!

— Пошел отсюда! Макаронник!

Похоже, дом просыпался. Я услышала звук, напомнивший скрип телеги, затем — ржание лошадей.

Ночь закончилась, а я все еще здесь. Значит, вчера мне ничего не приснилось.

Отступив от окна, глянула на портрет и вздохнула.

«Что ж, княгиня Барятинская, видимо, мне жить вашу жизнь. Только сначала придется выяснить, кто и за что вас убил!»

С этими мыслями я приступила к гимнастике. Попаданство — попаданством, а о полезных привычках забывать не следует, даже если судьба дала тебе новое тело.

Служанка, вошедшая заменить свечи, застала меня за этим занятием, заверещала испуганно и выскочила за дверь.

— Барыня! Барыня наша сошли с ума! — донеслись истошные крики.

— Стучать надо! — пробурчала я, с позабытой легкостью возвращаясь из позы собаки в исходное положение.

Увидев замершую в дверях, бледную лицом Груню, деловито осведомилась:

— Горячая вода в доме есть?

Княгиня я тут или кто? Пора брать власть в свои руки.

— А вам зачем, барыня? — испуганным шепотом спросила горничная.

— Помыться хочу.

— Так нельзя же… синьора Чиччола говорит, заболеете…

— Кто здесь хозяйка? — я смерила девицу тяжелым взглядом: — Я или эта Чиччола?

За спиной Груни уже толпились смущенные слуги, привлеченные шумом.

— Вы… — еще тише сказала она.

— Значит, забудь все, что тебе говорили до этой минуты, — отрезала я, припоминая обычаи. И удивилась, как естественно звучит мой голос, будто всю жизнь только и делала, что отдавала приказы. — Слушай то, что я говорю. Поняла?

Горничная с задержкой кивнула. Переступила с ноги на ногу и снова застыла, будто ожидая, что барыня передумает блажить.

Барыня не передумала.

— Шевелись, Груня, а то найду другую горничную, порасторопнее, — пригрозила я, добавив в голос властных ноток.

Выяснять, почему княгине прислуживает простоватая Груня, а не французская горничная, не стала. Не до этого сейчас. Помыться бы хорошенько, смыть с себя пот и неприятные запахи, волосы вычесать и заплести, в чистое переодеться — тогда можно и задуматься над всем происходящим.

А пока захлопнула дверь перед носом у любопытной толпы и продолжила заниматься.

Новое тело было слабым, но гибким. И в нем, в отличие от моего пожившего и повидавшего всякое тела, не было ни артрита, ни радикулита, зато был огромный потенциал.

Я заканчивала очередную асану, когда дверь вновь открылась.