Ненужная княгиня

6

Суждения неведомой графини Шиловской до боли совпадали с моими собственными, возникшими за те несколько минут, что я общалась с «дорогим Мишелем». Его холодная любезность, пытливый, лишенный тепла взгляд, поспешность, с которой он ретировался… Нет, он не вызывал доверия. Совсем.

А уж в то, что молодой князь побежал прямиком к старой, строгой графине, которая к тому же терпеть его не может, только чтобы лично сообщить радостную весть о выздоровлении жены… В это и вовсе не верилось.

Значит, он пошел к кому-то другому. К баронессе фон Шталлер? Мысль пронзила сознание острой, жгучей иглой.

Я посмотрела на свои руки — тонкие, почти прозрачные, с голубыми прожилками на запястьях. Руки жертвы. Руки той, кого уже убрали с дороги.

Почти.

— Спасибо, Груня, — сказала тихо, и мои пальцы сами собой сжались в кулаки, прячась в складках домашнего платья. — Ты очень помогла. Теперь мне многое стало понятно.

Горничная смотрела на меня с испуганной надеждой, будя в душе щемящее чувство вины за ту игру, которую я вела. Но выбора не было. В этом мире холодной любезности и светского равнодушия доверять я могла только ей.

— Принеси мне, пожалуйста, завтрак, — попросила я, стараясь, чтобы голос звучал слабо и устало. — И… Груня, никому не рассказывай о нашем разговоре. Ни словечка. Особенно синьоре Чиччоле. Ты мне обещаешь?

В ее глазах мелькнуло понимание, куда более глубокое, чем я ожидала. Она кивнула, быстро и испуганно, словно мы заключили опасный союз.

— Вот вам крест, княгинюшка. Никто не узнает.

Горничная выскользнула из комнаты, оставив меня наедине с треском дров в камине и гулом собственных мыслей.

Я медленно поднялась и подошла к окну.

За причудливыми стеклами серело зимнее итальянское небо. Вчерашний снег давно растаял, сделав мокрыми крыши и мостовую. Вдалеке виднелись блестящие шпили, и весь городок казался игрушечным, словно сошедшим с поздравительной открытки, которые, я еще помнила, были в ходу во времена моей юности.

Но на этой красивой с виду открытке творилось самое настоящее зло. С которым мне предстояло покончить.

Я повернулась к портрету на стене. Кто бы его ни писал, он явно любовался княгиней Марией.

Изящный изгиб руки, тяжелые волосы, лебединая шея… Чудился мне в её взгляде из-под ресниц, в нежном румянце на щеках — мужской интерес к модели.

Я призадумалась, разглядывая аккуратные мазки.

В музее портрет был атрибутирован как работа Кристины Робертсон, но экспертиза это не подтвердила. Так что художник неизвестен… Кто же его написал?

Впрочем, портрет никуда не денется, а в ситуации с моим попаданством нужно разбираться всерьез.

Странное и неприятное впечатление произвел на меня князь Барятинский. Красавец, любимец дам…

Жену ни во что не ставит, вон как быстро сбежал. Но графиню Шиловскую наверняка побаивается или искусно делает вид.

Если вспомнить ту эпоху, властные старухи нередко держали в своих руках огромные имения, солидные запасы драгоценностей и золота, а еще имели сильнейшее влияние на светское общество. Ведь эти “московские старухи” приходились родней чуть ли не всей аристократической России.

Может, он все-таки к ней пошел? Она ведь ему парой слов может карьеру “построить”, а может и уронить так, что не поднимешься. Придется до конца дней в глухой деревне сидеть да охотой на мух развлекаться!

Почему юная княжна вышла замуж за этакого повесу — понятно. Ослепить и ошеломить он умеет.

Только мне не двадцать лет, на яркие и броские “погремушки” я давно не кидаюсь. А вблизи Михаил Барятинский мне не понравился. Было в нем что-то жесткое, самолюбивое, эгоистичное. Как вообще нежнейший цветок — Мария Березина — стала женой такого человека?

Впрочем, он умеет нравиться, а юной девушке много ли надо?

Размышляя над всем этим, я продолжала разбирать и расчесывать тяжелую копну волос. Устала. Счастье, что пришла наконец Груня, принесла завтрак и взялась помочь с волосами. Она быстро и ловко закончила сушку и заплела две слабые “утренние” косы, с которыми удобно лечь в постель.

Завтрак не поражал разнообразием — булочки из белой муки, масло, варенье, чай, сыр, бульон. Я потянулась было за плюшкой и застыла — что если мне отравили еду? Прежде, судя по всему, яд добавляли в косметику, но вдруг решили поторопить события?

— Груня, а ты еду для завтрака где брала? — спросила я аккуратно.

— Так на кухне, княгинюшка! Со стола для завтраков! Там каждый день все по порядку стоит, чего надо, то и берешь.

Мне стало чуть легче. Маловероятно, что кто-то осмелится отравить всю еду, и все же…

— А готовит кто?

— Так Иван Ильич готовит, повар из Шиловских крепостных! Графиня чужих поваров на свою кухню не пускает, велит заказывать, что приготовить нужно, да и забирать потом. Но разносолы заморские не любит, все как дома готовить велит — щи, кашу, пироги разные…

Я приободрилась. Ай да графинюшка! Вот умница! Уже хочу с ней познакомиться.

В мыслях я представляла седую сухонькую старушку лет под семьдесят, обязательно с тонкими, чопорно поджатыми губами и ясным взглядом.

— Князь-то наш сперва сильно ярился, он же с собой повара-француза привез, тот ему кокилье всякие готовил, прости Господи! А теперь молчит, все на обед в гости ходит или еще куда.

Вот это плохо. Выходит, князь Барятинский подозревает, что его жену травят? Или просто не любит русскую кухню?

Плюнув на подозрения — есть хотелось просто нестерпимо! — я проглотила бульон, заела его булочкой с маслом, выпила чай и решила снова лечь. От сытной горячей еды меня бросило в жар, но это и к лучшему. Пусть организм борется, выжигая остатки болезни или яда. Надо ему помочь — полежать и подумать.