Ненужная княгиня

8

Рассказывала Груня безо всякого порядка, то и дело перескакивая с пятого на десятое, а потому понять ее было сложно. Но я не зря вела лекции у “вечерников” — там тоже мало было разговорчивых и понятливых. Так что умела из разрозненных слов собрать картинку.

Как я и предполагала, молодая и блестящая княжна Березина вышла замуж не столько по любви, сколько по указке родных. Мать ее, Мария Федоровна, к тому моменту давно уже вдовствующая, сочла партию подходящей. Да и старшие братья-сестры одобрили кандидата в будущие зятья.

“Барин Михаил Викторович” был красавцем и князем, и род имел древний, и денег немало. А еще на момент их знакомства служил в звании шабс-ротмистра Кавалергардского полка. Он был всего на два года старше невесты, но определенно более опытный в сердечных делах. И более смелый.

Сама Мария считалась одной из светских красавиц, но при этом нраву была тихого, внешностью не кичилась, а современники сравнивали ее с ангелом. Просто идеальная супруга для интригана и ловеласа.

Отец Марии, крупный землевладелец и внук самого принца Голштинского, к тому времени был давно мертв, но оставил восемь детей от двух браков. Его вдова вела роскошную жизнь, занималась благотворительностью и тратила баснословные суммы на наряды.

Может в этом все дело — брак с князем Барятинским должен был поправить дела? Такая версия казалась мне самой логичной. К тому же я вспомнила, что сказал гид: Барятинский женился, потому что не хотел брать за себя фаворитку императора. Увернулся, отыскав невесту из более знатного рода.

Как бы там ни было, а свадьбу сыграли быстро, но все же с понятием — через полгода после помолвки.

Невеста служила фрейлиной у императрицы Александры Федоровны, поэтому и замуж ее выдавали из дворца. Платье пошили из белого глазета, украсили жемчугом, кружевами и серебряным шитьем.

По словам Груни, сама она того не видела, она ж горничная простая, а не “мадама”, которая у княжны служила лет с пятнадцати. Но девки дворовые, что паковали платье в корзину для отправки во дворец, сказывали, будто красоты такой не встречали еще!

— Ты дальше сказывай, — поторопила я служанку, пропуская мимо ушей то, что и так знала, — отчего князь решил в Италию ехать?

— Так после свадьбы, княгинюшка, вы загрустили отчего-то, бледненькая стали, да еще повадились часто батюшку навещать…

— Батюшку? — у меня волосы на затылке зашевелились. — Так он ж умер…

— Так вы к нему в фамильную усыпальницу ездили, в Марьино.

Я вновь призадумалась.

О князьях Березиных история сохранила мало информации, но то, что у них была родовая усадьба в Курской губернии — это я знала. Только ехать от Москвы до той усадьбы в девятнадцатом веке все равно, что в наше время от Москвы до Владивостока. Дней пять пути по хорошей дороге, не меньше, а хороших дорог в те времена отродясь не видали.

Хотя что это я, “в те времена”. Я же сама теперь в “тех” временах!

— …все в крови принесли…

Я вскинула голову, услышав слово “кровь” и не сразу сообразила, что Груня шепчет.

— Повтори.

— Это все прачки, крест даю, — глаза у Груни стали большие и круглые, — слухи распускали, что белье у вас все в крови…

— А ты сама видела?

— Нет, княгинюшка. Меня ж тогда к вам не пускали. Только слышала, как ваша Фредерика на своем хранцузском барину что-то высказывала, руки заламывала и все повторяла “ле дохтур, ле дохтур”.

Я прикрыла глаза и откинулась на спинку диванчика.

Что там рассказывал экскурсовод? Старшая сестра княжны Березиной, Леонилла прожила почти сто два года, родила четверых детей… Вторая сестра, кажется, Ольга, родила восьмерых, и прожила чуть больше шестидесяти лет. Все четверо братья тоже дожили до глубокой старости.

Значит дело не в слабости организма, а в чем?

Что можно заподозрить у молодой жены, если ее простыни окровавлены, а скандала не было? Выкидыш?

В первый год после свадьбы от молодоженов естественно ожидают наследника. А его нет и нет. Это значит…

— Груня, а я болела… по-женски? — уточнила я, делая вид, что занята разглядыванием секретера из розового дерева.

— Не ведаю о том, барыня, я ж горничная простая, — открестилась служанка, а потом, подумав, прибавила: — Но повитуху вам звали, это точно! И дохтур приходил. А потом барин в дорогу засобирался. Сказал, вам в теплом климате полегчает.

Что ж, картина медленно прояснялась. В 1843 году даже до дезинфекции рук еще не додумались, а “поехать на воды” или сменить климат было почти единственной рекомендацией от врачей.

— И сколько мы тут уже, Груня?

— Летом год поди будет.

— А легче мне стало за это время?

— Поначалу, как приехали — да. Графиня Анна Гавриловна вас приняла, этот флигель выделила, своих слуг приставила. Только князь наш от них отказался, местных нанял. А потом баронесса сюда зачастила, шумная такая, прямо как цыганка.

— Баронесса это фон Шталлер?

— Да, она самая. Вы-то у нас спокойная, тихая, за весь вечер словечка не скажете, только улыбаетесь, а она за троих болтала и всюду с вами ходила. Она вам и Чиччолу эту нанять посоветовала и подарки всякие дарила…

— И сколько времени она мне подарки дарила?

— Так седмицы три, как сдружились, али четыре… Все было хорошо, да приболели вы, княгинюшка, а князь лихоманки испугался. Дохтура притащил, итальяшку смешного, чем уж ему наши доктора не потрафили?

— Доктора тоже баронесса привела?

— Чиччола отыскала, — покивала Груня, — она тут знает многое, пусть нос и задирает, а порой без нее никак.

— А сама баронесса меня навещала?

— Приходила разок, букет передала с розами и печенье на розовой водице. Только вы тогда так ослабели, что уже и глотать не могли, ваша светлость, мы молочком вас едва отпоили.

Мне стало зябко. Я плотнее закуталась в шаль.

Похоже, травили мою тезку на совесть. И причина на ум приходила только одна.