Ненужная молодая невеста золотого дракона

ПРОЛОГ. Та, которой нет в списке

У стражника было лицо человека, который очень хотел закрыть ворота прямо перед моим носом и сделать вид, что меня здесь никогда не было.

Я его понимала.

На его месте я бы тоже выбрала ворота. Ворота молчат, не задают вопросов и не стоят с дорожным чемоданом после трех недель пути.

— Госпожа Солен, — сказал он, глядя в список уже в третий раз, — в реестре прибытия вас нет.

— Зато я есть в жизни, — ответила я.

Стражник поднял глаза.

Я не улыбнулась. Он тоже.

За его спиной высилась Цитадель всадников: темный камень, узкие окна, башни, площадки для драконов и ворота такого размера, будто сюда иногда входили не люди, а дома на ногах. От стен пахло дождем, железом и чем-то горячим, как от печи, в которой забыли закрыть заслонку.

Красиво? Наверное.

Удобно? Сомневаюсь.

Я три недели тряслась в экипаже, потратила почти все деньги, дважды ночевала в комнатах, где одеяло было тоньше честности придворного писаря, и один раз сама чинила ручку чемодана шнурком от ботинка. Поэтому сейчас мне было не до величия Имперского Крыла.

Мне хотелось простого.

Чтобы кто-нибудь наконец признал: да, Мара Солен существует. Да, ее действительно отправили сюда как кандидатуру. Да, потом о ней забыли. И нет, это не повод держать ее у ворот, пока у нее отмерзают пальцы.

— В реестре отбытия, — стражник перевернул лист, — указано, что вы отозваны домой два месяца назад.

— Прекрасно, — сказала я. — Тогда я, видимо, очень плохо послушалась.

Он снова посмотрел на меня.

Усталость делала людей честнее. Меня — тоже.

— Госпожа, я не могу пропустить вас без подтверждения.

— А я не могу уехать обратно без объяснения.

— Это не моя обязанность.

— Моя тоже. Но, как видите, стою я.

Позади меня фыркнула лошадь. Извозчик, который довез меня от последней почтовой станции, давно перестал делать вид, что не слушает. Он стоял рядом с экипажем, держал поводья и смотрел на Цитадель с выражением человека, который уже пожалел, что взял заказ.

Я бы тоже пожалела.

Только мне за это никто не заплатил.

Стражник осторожно сложил один лист, достал другой, потом третий. Бумаги были плотные, с ровными строками и печатями. Такие бумаги обычно выглядят убедительнее живого человека. Особенно если живой человек стоит в дорожном платье, с выбившимися из прически волосами и чемоданом, у которого одна ручка держится на честном слове и моем шнурке.

— Здесь сказано, — медленно произнес стражник, — что барон Солен отправил двух дочерей к смотру.

— У отца их больше, но на смотры, к счастью, всех не возят.

Он сделал вид, что не услышал.

— Старшая дочь, Лена Солен, была внесена как основная кандидатка. Младшая, Мара Солен, как временная сопровождающая кандидатка.

— Запасная, — подсказала я.

Стражник кашлянул.

— В документах такого слова нет.

— В документах много чего нет. Например, меня.

Он помолчал. На этот раз не из упрямства. Кажется, ему стало меня немного жалко.

Плохо.

Жалость — скользкая вещь. Сегодня тебе сочувствуют, завтра решают за тебя, послезавтра объясняют, что все сделали из лучших побуждений. Удобнее сразу не давать людям разгоняться.

— Госпожа Солен, — сказал он уже тише, — я понимаю, что ситуация неприятная.

— Неприятная — это когда суп пересолили. Меня три месяца не смогли найти между двумя реестрами.

— Возможно, была отправлена бумага.

— Бумаги умеют теряться. Люди тоже, как выяснилось.

Слева от ворот прошли двое оруженосцев в серых куртках. Оба посмотрели на меня. Один — быстро и вежливо. Второй задержался взглядом на чемодане, потом на моем лице, потом снова на чемодане.

Да, молодой человек. Именно так выглядит невеста, когда ее забыли забрать домой. Не всем же приезжать в шелках и с шестью сундуками.

Я выпрямила спину.

Не потому, что хотела выглядеть достойно. Просто если долго стоять на холодном камне, спина начинает ныть, и остается или выпрямиться, или сесть прямо у ворот. Второй вариант мне нравился все больше, но он мог быть истолкован как осада.

— Послушайте, — сказала я стражнику. — Мне не нужны покои, титулы, церемонии и прочее, что у вас тут полагается выдавать забытым кандидаткам. Мне нужен человек, который поставит подпись под простой мыслью: меня действительно можно отправить домой. После этого я уеду.

— Без распоряжения я не могу...

— Пропустить. Да. Я уже выучила.

Он сжал губы.

Я тоже.

Ворота Цитадели были открыты ровно настолько, чтобы пропускать людей, телеги и чужие проблемы. Мою проблему пропускать не хотели. Видимо, она была без правильной печати.

С внутреннего двора донесся глухой удар. Потом еще один. Металл о металл. Команда, сказанная резко. Топот. Где-то рядом заржала лошадь, ей ответила другая. В глубине Цитадели жила большая военная машина, и я стояла у ее края, как песчинка в сапоге.

Песчинки, впрочем, иногда мешают ходить.

— Я могу подождать, — сказала я.

Стражник насторожился.

— Где?

— Здесь.

— У ворот?

— Вы ведь внутрь меня не пускаете.

Он посмотрел на небо. Потом на меня. Потом на извозчика, который тут же сделал вид, что очень занят ремнем на упряжи.

— Госпожа, это невозможно.

— Почему?

— Потому что... — Стражник замялся. — Потому что это ворота.

— Я заметила.

— Здесь не ждут.

— Начнем новую традицию.

Он открыл рот.

Именно в этот момент из боковой калитки вылетел молодой человек с кипой папок под мышкой. Папки жили отдельной жизнью: одна уже сползала, вторая угрожала рассыпаться, третья торчала углом ему в подбородок. Молодой человек был светловолосый, худой, в форме оруженосца и с лицом человека, который опаздывает сразу на три казни, причем на одной из них его собираются казнить самого.

— Корвин, скажи, что мастер Лейр уже ушел на площадку, — выпалил он стражнику. — Если он еще в канцелярии, я лучше сразу прыгну со стены.