Ненужная: Найти. Вернуть

ГЛАВА 5

ГЛАВА 5

СЕВЕРИН

— Два месяца… Всего два месяца назад…

Слова сорвались с губ тихим, рваным шёпотом и утонули в оглушающей тишине пустого дома. Я стоял посреди гостиной, где ещё несколько дней назад пытался устроить фальшивый праздник своего освобождения, и смотрел на диван. Тот самый диван. Память, которую я так старательно глушил работой, алкоголем и злостью, прорвала плотину и хлынула ледяным, обжигающим потоком.

Два месяца назад. Ночь, когда мой мир, такой идеальный и выверенный, дал трещину, а я, ослеплённый собственной гордыней, даже не заметил этого.

…Я влетел в дом, как ураган, едва не сорвав с петель тяжёлую дубовую дверь. Внутри всё кипело от ярости, бессилия и выпитого виски. Проклятый Орлов. Эта скользкая тварь снова меня сделала. Сделка, которую я готовил полгода, на которой держалось наше будущее расширение, рухнула в последнюю минуту. Он увёл инвесторов у меня из-под носа, сыграв на какой-то инсайдерской информации, которую ему, очевидно, слил кто-то из моих. Предательство. Я ненавидел его больше всего на свете.

— Громов! — прорычал я в пустоту, с силой швыряя портфель в стену. Дорогая кожа глухо ударилась о венецианскую штукатурку, оставив на ней тёмную полосу. — Ненавижу!

Я сорвал с шеи галстук, словно он меня душил, и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Воздуха не хватало. Хотелось крушить, ломать, выть от бессильной злобы. Империя, которую я строил, пошатнулась, и я, её всесильный император, оказался голым королём, которого обвёл вокруг пальца придворный шут.

Я дошёл до бара, дрожащими руками плеснул себе в бокал виски, едва не расплескав половину. Лёд жалобно звякнул. Я осушил бокал залпом, огненная жидкость обожгла горло, но не принесла облегчения. Только усилила тупую головную боль. Я налил ещё. И ещё.

— Хочешь разнести дом — начинай с посуды. Она дешевле, чем мебель.

Тихий, спокойный голос Таисы прозвучал так неожиданно, что я вздрогнул и резко обернулся. Она стояла в дверном проёме, ведущем из её крыла дома. В простом домашнем костюме из мягкого серого трикотажа, без капли макияжа, с волосами, собранными в небрежный пучок на затылке. Она не выглядела испуганной или рассерженной. Она смотрела на меня своими огромными серыми глазами, и в её взгляде не было ни осуждения, ни упрёка. Только… спокойное, отстранённое наблюдение. Словно она изучала редкий, вышедший из-под контроля экземпляр.

— Тебя забыл спросить, что мне делать! — зло бросил я, наливая новую порцию. — Иди спать. Не твоё дело.

Она не ушла. Вместо этого она молча подошла, взяла из бара чистый бокал, бросила в него пару кубиков льда и протянула мне. Я тупо уставился сначала на бокал, потом на неё. Она едва заметно кивнула в сторону дивана. Я понял. Это было немое предложение. Не упрекать. Не поучать. Просто сесть и выпить. Вместе. Впервые за пять лет.

Я молча взял бокал, и наши пальцы на мгновение соприкоснулись. Её кожа была прохладной и гладкой. Я отдёрнул руку, как от ожога. Мы прошли в гостиную и сели на диван. Далеко друг от друга, на противоположных его концах. Тишина, обычно такая привычная и комфортная в её присутствии, сейчас казалась наэлектризованной. Я пил, глядя в одну точку, на потухший экран огромного телевизора, в котором отражалась наша немая сцена.

А потом меня прорвало. Я не знаю, почему. Может, из-за алкоголя. Может, потому что её молчаливое присутствие давало на это разрешение. Я начал говорить. Выплёскивать на неё весь яд, всю грязь, весь страх, что скопились внутри. Я говорил про Орлова, про предательство, про то, как я ненавидел свою зависимость от капризных инвесторов, про то, как устал носить маску непобедимого Северина Громова.

Я не ждал от неё ответов или советов. Я просто вываливал на неё тонны своего ментального мусора, используя её как мусорное ведро. А она… она молча слушала. Не перебивала. Лишь изредка кивала, подперев подбородок тонкой рукой. Она просто была рядом. И её спокойное, незыблемое присутствие действовало лучше любого успокоительного. Она была якорем в моём личном шторме.

Когда я выдохся, в гостиной снова повисла тишина. Я откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Голова гудела, но внутри стало… пусто. Чисто. Словно после генеральной уборки. Я повернул голову и впервые за этот вечер по-настоящему посмотрел на неё. Не как на удобный предмет интерьера. Не как на партнёра по сделке. Не как на «серую мышь» и вечную тень.

Я увидел женщину. Удивительную, сильную женщину, которая только что выдержала извержение моего вулкана и даже бровью не повела. В мягком свете торшера её лицо казалось почти неземным. Исчезла привычная незаметность, проступили тонкие, правильные черты. А её глаза… Господи, её глаза. В них не было жалости, которая бы меня унизила. В них было глубокое, всеобъемлющее понимание. И что-то ещё… Что-то тёплое, потаённое, от чего у меня перехватило дыхание.

И в этот момент мир сузился до пространства между нами. Я не думал. Я действовал на чистых инстинктах, на первобытном мужском порыве. Я подался вперёд, преодолевая разделявшее нас расстояние, схватил её за плечи и впился в её губы поцелуем.

Это был не нежный поцелуй. Он был грубым, отчаянным, собственническим. Я целовал её, требуя утешения, требуя забвения, требуя ответа на вопрос, которого сам не знал. Я ожидал чего угодно: что она оттолкнёт меня, ударит, заплачет. Я был пьян, разбит и вёл себя как последняя скотина.

Но она… К моему абсолютному, оглушающему шоку, она ответила. Сначала неуверенно, робко, словно не веря в происходящее. А потом… потом что-то в ней сломалось. Прорвало плотину, которую она так тщательно выстраивала все эти пять лет. Её руки, до этого безвольно лежавшие на коленях, взметнулись вверх и вцепились в мои волосы, притягивая ещё ближе. Её губы из податливых стали требовательными, и она ответила на мой грубый напор с такой яростной, отчаянной страстью, что у меня закружилась голова.

Это был взрыв сверхновой. Столкновение двух одиноких планет. Я подхватил её на руки — она была почти невесомой — и, не разрывая поцелуя, понёс наверх, в свою спальню. В нашу спальню. На нашу кровать, где она никогда не была.