Ненужная наследница таверны.

Пролог.

Ненужная наследница таверны
Пролог

Варвара терпеть не могла два вида лжи.
Первую — красивую. Ту, что подавалась с кружевами, свечами, пыльными романами, ахами про «прекрасные времена», когда женщины будто бы были женственнее, мужчины благороднее, а хлеб — вкуснее. Эту ложь она особенно ненавидела по утрам, когда открывала очередной пост в духе: ах, как хотелось бы оказаться в восемнадцатом веке, надеть платье, пить чай из фарфора и гулять в саду...
Вторую — деловую. Когда на баночке обещали чудо, внутри была дрянь, а маркетинг строился на том, что покупательница должна сначала почувствовать себя недостаточно красивой, недостаточно молодой, недостаточно хорошей, а потом уже покорно платить.
Именно с таким раздражением Варвара и проснулась в то утро.
Телефон, лежавший экраном вниз на тумбочке, жужжал так настойчиво, будто от этого зависела судьба мира. За окном было ещё серо-синее, раннее, город только-только начинал шевелиться, а в квартире пахло ночью, открытой форточкой и вчерашним жасминовым чаем. Варвара, не открывая глаз, нащупала телефон, глянула одним глазом на экран и простонала:
— Господи, ну кто в половине седьмого утра уже бодр, активен и готов обсуждать кремы?
Экран мигнул новыми уведомлениями. Личка, комментарии, три письма на почту, два рекламных предложения и двадцать семь сообщений в закрытом чате подписчиц. Варвара села, откинула с лица густые русые волосы, стянутые на ночь в слабую косу, и прищурилась. Спала она, как всегда, в огромной футболке с выцветшей надписью про кофе и сарказм — подарок подруги, которая уверяла, что вещь «максимально в твоём характере».
Характер у Варвары, надо признать, действительно был. Не сахарный.
Она быстро пролистнула сообщения, и на третьем уже фыркнула вслух.
— Нет, милая моя, — пробормотала она, читая. — Если на средневековую даму уходило три служанки, чтобы натянуть на неё платье, это не называется «женственность». Это называется сложная логистика.
Она выбралась из кровати, босыми ступнями ощутила прохладу пола и первым делом распахнула шторы. В комнату потёк мутноватый утренний свет. Варвара любила свою квартиру за окна и воздух. Не роскошную, не огромную, но уютную, живую, наполненную вещами, которые были ей по-настоящему дороги. Книжный стеллаж вдоль стены. Круглое зеркало с латунной рамой. У окна — кресло, в котором она читала по вечерам. На подоконнике — горшки с базиликом, мятой и каким-то упрямым розмарином, который не хотел сдаваться даже зимой. На столе — раскрытый ноутбук, блокнот в тёмно-зелёной бархатной обложке, стакан с кистями для макияжа и стопка книг: история повседневности, маркетинг малых брендов, сборник очерков о русских купцах.
Последнее было не для красоты. Варвару и правда это интересовало.
Вообще, если бы кто-то спросил, кем она работает, она отвечала по настроению. Иногда — блогером. Иногда — редактором собственной маленькой медиа-вселенной. Иногда — человеком, который пишет о красоте, уходе, вещах и женщинах так, будто разговаривает с подругами на кухне. А иногда, если особенно надоедали, говорила: «Я работаю на себя и ни перед кем не отчитываюсь, это лучшее решение моей взрослой жизни».
Журналистское образование у неё было. Красный диплом, практика в городской онлайн-газете, тексты про районные ярмарки, интервью с местным депутатом, который дважды за час сказал «в рамках положительной динамики» и ни разу — по существу. Варвара честно попробовала в профессию войти, честно поняла, что редакционные задания убивают в ней всё живое, и так же честно ушла. Сначала в свободное плавание, потом — в блог. Она начинала с обзоров косметики, потом добавила рубрику про одежду, потом — про уход, потом вдруг написала длинный пост о том, как исторические стандарты красоты влияли на женские тела, и пост внезапно выстрелил так, будто люди только и ждали, когда кто-то с иронией и без придыхания объяснит, почему белила с ртутью — плохая идея.
С тех пор её читали не только девочки, которые искали хороший тональный крем или хотели понять, как подобрать пальто по фигуре. Её читали студентки, уставшие офисные женщины, молодые мамы, журналистки, маркетологи, иногда даже мужчины, зашедшие в комментарии поорать и неожиданно остававшиеся надолго. У Варвары был язык. Умение цеплять. И редкий талант говорить о серьёзном так, чтобы людям хотелось читать дальше.
На кухне она включила чайник, открыла холодильник и задумалась, глядя на йогурт, яблоки, варёные яйца и контейнер с творожной запеканкой.
— Организованная взрослая жизнь, — сказала она сама себе. — В теории.
Кофе она не любила. Кофе делал её злой, а злой она была и без дополнительных стимуляторов. Чай — да. Крепкий чёрный утром, зелёный днём, жасминовый вечером. Она поставила чайник, достала овсянку, включила на телефоне диктофон и начала на ходу надиктовывать мысли — привычка, оставшаяся ещё со студенческих времён.
— Тема дня: романтизация прошлого как форма коллективного помешательства, — сообщила она в телефон, помешивая кашу. — Подпункт первый: если вы думаете, что могли бы быть княгиней в кружевном платье, пожалуйста, сначала попробуйте постирать руками постельное бельё в холодной воде. Подпункт второй: если бы вы попали не в княгиню, а в её служанку, ваши мечты о прекрасной эпохе закончились бы примерно на первом ведре золы.
Она усмехнулась собственным словам и, выключив диктофон, поставила чашку на подоконник. Город за окном оживал. Дворник лениво тянул по асфальту метлу. Женщина в бежевом пальто вела в садик мальчика в шапке с динозавром. Внизу у подъезда серый кот, которого кормили всем домом, важно сидел на лавке, будто председатель кооператива.
Варвара улыбнулась. Животных она любила без всякой позы, почти по-детски и очень серьёзно. Не в смысле «ой, какие лапочки», а в смысле — увидела беду, полезла спасать, даже если потом сто раз пожалеет, что полезла. Три месяца назад именно так у неё появился временный постоялец — щенок с перебитой лапой, которого она нашла у трассы, отвезла в клинику, устроила сбор денег на операцию, а потом ещё две недели объясняла подписчицам, что нет, собака не «милый контент», собака — живая. Потом щенка забрала хорошая семья, а Варваре прислали видео, где он, уже на всех четырёх, крадёт со стола котлету. Она рыдала от счастья и материлась одновременно.
После завтрака она натянула спортивные легинсы, толстовку, кроссовки, собрала волосы в хвост и вышла на пробежку. Бегать Варвара начала не из великой любви к спорту, а из упрямства. Ей кто-то однажды сказал, что у неё «типаж не беговой», и этого было достаточно. Теперь по утрам, когда город ещё не успевал окончательно проснуться, она наматывала свои километры по набережной, ругалась мысленно на ветер, разговаривала сама с собой, придумывала заголовки для постов и чувствовала, как в голове всё становится на место.
Сегодня воздух был влажный, свежий, с запахом реки и мокрой земли. Лёгкий туман лежал над водой, чайки орали так, словно делили наследство, а редкие прохожие казались ещё не вполне настоящими — полусонные, укутанные, с бумажными стаканчиками в руках. Варвара бежала ровно, слушала собственное дыхание, чувствовала, как разогреваются мышцы, и думала, что вот за это утро она бы многое простила миру.
Почти всё.
У самого конца набережной, где дорожка делала изгиб к старому ипподрому, она сбавила темп. Лошади были её слабостью не в том глянцевом смысле, когда люди любят выкладывать фото «я и красивая лошадка», а в спокойном, глубоком. В детстве родители несколько лет водили её на занятия верховой ездой. Не в профессиональный спорт — просто так, для души. Варвара умела сидеть в седле, не падала на первой рыси и знала, что лошадь — это не декорация и не средство для красивого кадра, а огромное живое существо с характером и привычкой мгновенно понимать, насколько ты уверен в себе. С тех пор запах тёплой конской шеи, сена, кожи и пыли всегда действовал на неё странно успокаивающе.
Она остановилась у ограды, где уже шевелились работники, и улыбнулась знакомому конюху.
— Опять на бегу любуетесь? — крикнул он.
— Любуюсь и завидую, — честно ответила Варвара. — У вас тут красота, а у меня контент-план.
— А кобыле Ласточке всё равно, есть у вас там контент или нет, — философски сказал конюх. — Ей морковка нужна.
— Морковку я организую.
И действительно организовала. После душа и быстрого макияжа — лёгкого, почти незаметного, только чтобы лицо на камере выглядело свежее — Варвара поехала в центр. Полдня у неё было расписано почти по минутам. Сначала — съёмка коротких сторис в магазине локального бренда одежды. Потом — встреча в маленькой кофейне с владелицей начинающей марки натуральной косметики, которую Варвара согласилась консультировать по упаковке и текстам. Потом — домой, писать, монтировать, отвечать на письма. День обычный, хороший, рабочий.
Её знали в лицо, но не до истерик. Она была как раз из тех, кого на улице узнают не все подряд, а «свои». Девушки в примерочной могли осторожно подойти и сказать: «Я вас читаю, спасибо вам за тот пост про стыд и прыщи, я после него перестала замазывать лицо в три слоя». Иногда в метро кто-нибудь шептался с подругой и косился на неё с таким выражением, будто решал — подойти или не надо. Варвара к этому привыкла. Она вообще довольно трезво относилась и к популярности, и к себе. Миленькая — да. Красивая — да, если постараться. Большие тёплые карие глаза, живое лицо, хорошая кожа, рот, который не умел скрывать эмоции. Но не куколка, не фарфоровая идеальная девочка. И слава богу. Ей нравилось, что в ней есть движение, мимика, смех, упрямый подбородок и привычка вскидывать бровь так, что собеседник сразу понимал: Варвара сейчас или рассмеётся, или укусит.
В магазине она за полчаса сняла шесть историй, успела похвалить хороший крой пальто, поругать бездарно поставленный свет в примерочной и объяснить подписчицам, почему «базовый гардероб» не обязан превращать всех в одинаковых бежевых людей.
— Нет, девочки, — говорила она в камеру, стоя между рейлами с платьями, — если вам идёт изумрудный и вы в нём похожи на счастливую женщину, а не на бухгалтерию в кризисе, не надо насиловать себя бежевым. Бежевый никому ещё не заменил харизму.
У кофейни с косметическим брендом она уже смеялась с хозяйкой над очередной рекламной формулировкой.
— «Формула молодости»? — Варвара скривилась. — Нет. Нет, нет и ещё раз нет. Мы не обещаем людям обмануть природу, мы обещаем хороший уход и честный состав. И пожалуйста, уберите лаванду с этикетки, если у вас в банке её нет даже по праздникам.
Хозяйка, девушка лет двадцати восьми с усталым хвостиком и взглядом человека, который за полгода узнал о бизнесе всё плохое, благодарно кивнула.
— Почему ты не пошла в журналистику, а? — спросила она. — У тебя же прямо язык…
— Потому что я слишком люблю выбирать, о чём и как говорить, — спокойно ответила Варвара. — И потому что редактор, который однажды предложил мне заменить слово «мерзость» на «неоднозначный продукт», чуть не умер на месте.
Девушка расхохоталась, чуть не уронив стаканчик.
Домой Варвара вернулась к обеду, нагруженная пакетами, новыми образцами косметики и усталостью, которая была, впрочем, приятной. Она быстро скинула кроссовки, стянула куртку, погладила кота-председателя — тот каким-то образом пробрался в подъезд и сидел под её дверью с видом хозяина — и закрылась в квартире.
Вторая половина дня была её любимой. Тихая работа. Ноутбук. Музыка негромко. Чай. Сначала она записала длинный пост о том, почему женская красота никогда не была «естественной нормой», а всегда — дорогим, трудным и часто болезненным трудом. Потом смонтировала видео о бюджетных кистях для макияжа. Потом, пользуясь минутным вдохновением, открыла новую заметку и написала заголовок: «Если бы я попала в прошлое: практический ужас вместо романтики».
И понеслось.
Она писала быстро, зло, весело, точно. Про стирку. Про месячные без обезболивающего. Про холодные комнаты. Про беременность как рулетку. Про то, что никто в этих фантазиях не хочет быть прачкой, кухаркой или служанкой — все почему-то мечтают сразу в барыни. Про то, что даже если ты попадёшь в купеческую или дворянскую дочь, это ещё не значит, что ты там свободна. Про то, что твои знания XXI века — не волшебная палочка, а набор бессистемных фактов, половину из которых ты вспомнишь не вовремя.
«Да, я знаю, как работают соцсети, — печатала Варвара. — Но не уверена, что это поможет мне разжечь печь с первого раза. Да, я могу отличить хорошую ткань от дешёвой и понимаю, как строится репутация. Но если меня посадят на лошадь после десяти лет без практики, ехать я буду не как амазонка, а как человек, который очень старается не умереть от стыда и боли в спине».
Она перечитала, хмыкнула, дописала ещё пару абзацев и опубликовала. Через пять минут комментарии уже полыхали.
А если бы ты попала в богатую наследницу?
А если бы в трактирщицу?
А если бы в монастырь?
— В монастырь я бы, наверное, сбежала, — честно сказала Варвара экрану. — А трактирщицей, между прочим, могла бы стать весьма приличной.
Её отец часто шутил, что дочь из любой ситуации сделает если не бизнес, то хотя бы внятную систему. Родители у Варвары были хорошие, тёплые, нормальные. Без великой драмы и без сахарной приторности. Отец — инженер на пенсии, человек рассудительный, с руками, которые умели всё починить, и мягкой иронией, которой Варвара втайне восхищалась. Мать — преподаватель литературы, женщина красивая, спокойная и опасная для любого, кто считал её тихой. Их квартира была в другом районе, и Варвара старалась приезжать хотя бы раз в неделю. Сегодня как раз собиралась.
Она набрала мать по видеосвязи, и та ответила почти сразу, в очках, с заколотыми волосами и видом человека, которого оторвали от книги.
— Если ты звонишь спросить, зачем в девятнадцатом веке женщины падали в обморок, я скажу сразу: от корсетов, жары и мужчин, — сказала мать вместо приветствия.
— Мам, я тебя обожаю, — засмеялась Варвара. — Но нет. Я хочу приехать вечером и привезти вам пирог.
— Тогда приезжай. Отец как раз с утра ворчит, что давно тебя не видел.
Отец появился в кадре сбоку, как будто случайно.
— Не ворчу, а констатирую, — сказал он. — И привези лучше не пирог, а себя.
— Себя привезу, пирог подумаю.
Они поговорили ещё немного — о пустяках, о том, что у соседки снова сбежал попугай, о новой книге, которую мать советовала прочесть, о погоде, о какой-то семейной знакомой, внезапно решившей открыть салон красоты без малейшего понимания, что такое санитарные нормы. После разговора Варваре стало особенно тепло. Она вообще умела ценить простые вещи: когда родители живы, когда в доме чистая чашка и мягкий свет, когда можно поехать к своим, когда тебя ждут.
Под вечер она успела выложить ещё одну историю — уже почти без макияжа, в домашней кофте, с кружкой чая.
— Девочки, — сказала она, усаживаясь в кресло у окна, — вот вы смеётесь, а я сейчас всерьёз думаю над тем, что если когда-нибудь окажусь в прошлом, то первым делом открою лавку с нормальными притираниями, второй — место, где можно поесть человеческой еды, а третий — школу здравого смысла. И да, для мужчин тоже.
Подписчицы обрадовались. Полетели шутки, мемы, реплики. Кто-то написал, что у Варвары получился бы лучший трактир в истории. Кто-то — что она там первым делом передралась бы с местным населением. Кто-то прислал подборку старинных рецептов румян. Варвара хохотала, отвечала, спорила, ворчала и не заметила, как день успел перекатиться в вечер.
Она уже собиралась выключить ноутбук и ехать к родителям, когда в директ пришло сообщение с пометкой от одного из давних подписчиков — не самого приятного, но иногда приносившего полезные наводки. Ник у него был нелепый, то ли с волком, то ли с викингом, а манера писать — такая, будто он постоянно находится в центре заговора.
Варвара, срочно. Если тебе реально не всё равно на животных, проверь одну точку. Тут за городом склад. Говорят, там тестируют какую-то дешевую косметику на кроликах и крысах. Не знаю, правда это или нет, но запах странный и клетки завозят ночью. Адрес скину. Только не тяни.
У Варвары лицо сразу стало жёстким.
— Ах вы мрази… — тихо сказала она.
Она не любила истерик ради охватов. Не любила активизм для галочки. Но когда речь заходила о животных, её внутренний предохранитель сгорал быстро и безвозвратно. Она тут же открыла карту, посмотрела адрес. Окраина, промзона у старой линии складов, недалеко от заброшенных цехов и технических построек у реки. Место такое, куда нормальные люди вечером без нужды не едут.
Нужно было, по-хорошему, позвонить знакомой зоозащитнице. Или сразу в полицию, если есть хоть что-то кроме анонимного сообщения. Или хотя бы взять кого-нибудь с собой.
Варвара посмотрела на часы. Поджала губы. Набрала номер знакомой — та не взяла. Написала ещё одной — прочитано, ответа нет. Ехать к родителям теперь уже не получалось. Она быстро отправила матери сообщение, что задержится по работе, и натянула обратно джинсы, куртку, грубые ботинки.
— Только гляну, — сказала она самой себе. — Если это чушь — развернусь. Если нет — подниму такой вой, что они до старости икать будут.
Она сунула в сумку пауэрбанк, перцовый баллончик, телефон, документы, маленький фонарик, блокнот в бархатной обложке — тот самый, в который записывала идеи и странные мысли — и вышла.
Дорога заняла почти сорок минут. Автобус шёл медленно, полупустой, с усталым водителем и пассажирами, которые пахли городом, холодом и дешёвыми духами. За окнами гасли огни, небо плотнело, серело, потом темнело. Варвара смотрела в стекло и всё больше злилась. На анонимного идиота, который мог прислать фейк. На себя, потому что снова полезла в историю с неясным исходом. На тех, кто, если всё правда, считает живых существ расходным материалом.
На конечной она вышла почти одна. Дальше шла пешком, ориентируясь по карте. Воздух здесь был другой — сырой, холодный, пахнущий рекой, ржавым железом, мокрым бетоном. Где-то далеко лаяла собака. Под ногами чавкала грязь. Ряд старых складов тянулся вдоль дороги тёмными массивами, в окнах кое-где горел жёлтый свет. Варвара выключила экран телефона и пошла тише.
Она не была бесстрашной. Просто иногда злость толкала её вперёд быстрее страха.
За одним из строений действительно что-то было. Не склад — скорее старый ангар с технической пристройкой. С одной стороны — сетка, с другой — заросли бурьяна и сваленный строительный мусор. Варвара затаилась, прислушалась. Голоса? Нет. Металл стукнул о металл. Потом — короткий визг. Она замерла.
Кролик? Крыса? Или у неё уже воображение пошло вразнос?
Она осторожно обошла угол. Под ногами хрустнула щепка. Варвара выругалась про себя и, стараясь ступать тише, двинулась к боковой двери, над которой тускло горела лампа. Сердце колотилось в горле. Дышать стало труднее. Вблизи пахло чем-то химическим, дешёвым, сладковатым и мерзким.
— Только бы не поздно, — шепнула она.
У двери никого не было. Но рядом с бетонной площадкой зиял открытый технический люк, прикрытый сбоку листом ржавого железа — видимо, кто-то недавно работал и не закончил. Варвара заметила его слишком поздно.
Она успела только понять, что земля уходит из-под ног.
Мир качнулся.
Телефон вылетел из руки.
Холодный воздух полоснул по лицу.
Она попыталась за что-то ухватиться, дёрнулась, в бок больно врезался край металла, а потом всё стало одним мгновением — глухим ударом, ледяной тьмой, всплеском, словно её швырнули в чёрную воду.
Варвара захлебнулась ужасом раньше, чем водой.
Холод был чудовищный. Не городской холод, не зимний ветер, а что-то дикое, живое, проникающее прямо в кости. Она рванулась вверх, но где верх — было непонятно. В ушах гудело. Где-то далеко, очень далеко, будто сквозь толщу воды, кто-то кричал. Свет мелькал рваными полосами. Лёгкие жгло. Паника рвала её изнутри.
Потом — толчок. Чьи-то руки. Грязь. Кашель. Мокрая земля под щекой.
Она застонала и попыталась открыть глаза.
Над ней нависло мужское лицо — резкое, перекошенное, молодое, злое. Мокрые пряди липли к его вискам, рот дёргался, а глаза смотрели так, будто он не просто испугался, а был в бешенстве.
— Варвара! — заорал он прямо ей в лицо, грубо тряся за плечи. — Варвара, очнись, дрянь! Ежели ты сейчас не придёшь в себя, я тебя сам убью!
У неё голова раскалывалась так, будто в неё загнали клин. Виски пульсировали. Щека и скула горели адским огнём. От этого визга над ухом её просто переклинило.
— Да заткнись ты… — прохрипела Варвара и, не успев ни о чём подумать, дёрнула коленом и с силой ударила.
Попала удачно.
Мужчина издал звук, который не украшает ни одного представителя сильного пола, вытаращил глаза, сложился пополам и рухнул набок в грязь, хватая ртом воздух. Варвара, сама не понимая, что делает, попыталась отползти, но тут же ойкнула — левый бок прострелило, голова взорвалась болью, а мир вокруг качнулся так, что её чуть не стошнило.
— Матерь Божья… — выдохнул рядом другой голос, низкий, хрипловатый, явно пожилой. — Вот те раз… Живая. И в уме… али уже не в уме…
Варвара моргнула.
Мир перед глазами был не тем. Совсем не тем.
Не бетонная площадка у склада. Не вечерняя промзона. Не ржавый люк. Перед ней был серый низкий берег, чёрная вода, камыш, осока, голые кусты. Запах стоял не химический, а сырой, речной, холодный, с тиной и мокрой землёй. Где-то фыркала лошадь. И не электрический фонарь горел неподалёку, а дрожащий жёлтый свет от фонаря в чьей-то руке.
Варвара резко втянула воздух и тут же зашипела от боли.
Перед ней на корточках сидел мужчина лет пятидесяти с лишним, широколицый, обветренный, в мокром кафтане, подпоясанном верёвкой, и высоких сапогах по колено. Борода клинышком, усы с сединой, глаза тревожные. Совсем не похожий ни на охранника склада, ни на рабочего промзоны, ни вообще на кого-либо из её привычного мира.
Он смотрел на неё так, будто одновременно радовался и боялся.
Рядом в грязи, согнувшись и сипя от боли, корчился молодой парень в дорогом, но промокшем и перепачканном одеянии. Красивый, сытый, гладкий, с тем самым лицом, на которое очень хочется наступить повторно. Он поднимал на неё мутный от ярости взгляд и явно не понимал, как именно женщина, которую он только что… что?
Что именно?
Варвара подняла руку к лицу и едва не застонала. Щека справа была горячей, налитой, болезненной. Пальцы нащупали быстро растущий отёк. Синяк. Удар.
В голове, где и без того звенело, мелькнуло что-то рваное, чужое, непонятное: тёмная вода, чья-то тяжёлая ладонь, грубое ругательство, резкая боль, толчок.
— Ненормальная… — прохрипел парень, всё ещё держась обеими руками за пах. — Ты что творишь, сучка…
— Ещё слово, и я тебе вторую ногу найду, — выдохнула Варвара на чистом рефлексе.
Пожилой мужчина перекрестился.
— Батюшки-светы, — прошептал он. — Совсем барыня умишком поплыла…
Барыня.
Варвара медленно повернула к нему голову.
— Что?..
Он тут же подался ближе, смягчился лицом.
— Ничего, голубушка, ничего. Не пужайтесь. Я тут. Я за вами следил, как Марфа Игнатьевна велела. Слава те господи, вовремя подоспел. Ещё б чуток — и утащила бы вас вода. Ну да ничего, сейчас домой добредём, примочку положим, синячок-то сойдёт. Только тихо, тихо… не дёргайтесь.
Марфа Игнатьевна.
Имя было чужое. Всё было чужое.
Варвара попыталась сесть. Её тут же качнуло, мир снова поплыл, а мокрая одежда липла к телу странно — тяжёлая юбка, намокшие слои ткани, тесный лиф… Что за чёрт?
Она вцепилась пальцами в подол, уставилась на чужую, грубую ткань, на узкую ладонь с тонкими пальцами без лака, на рукав, которого точно не было на ней пять минут назад, и внутри неё впервые поднялся не злой, не ехидный, а настоящий, ледяной ужас.
Это был не сон.
И не розыгрыш.
И не удар головой с красивой галлюцинацией.
Это было что-то настолько чудовищно непонятное, что мозг отказывался в это входить.
Парень рядом всё-таки разогнулся и, скривившись, выплюнул в грязь:
— Скажешь кому — прибью.
Варвара посмотрела на него мутно, зло и устало.
— Да кто ж ты такой, чтобы мне указывать… — начала она и осеклась.
Голос прозвучал не так. Чище, моложе, тоньше. И в то же время — её.
Той же секунды пожилой слуга — а это, видимо, был именно слуга — быстро наклонился к ней.
— Госпожа, пойдёмте, — зашептал он торопливо, косясь на молодого. — Не место тут. Не место. Марфа Игнатьевна вас отходить велит, отогреть надобно. Идёмте, соколушка, идёмте потихоньку.
Он подхватил её осторожно, но крепко. Варвара встала, и ноги под ней чуть не подломились. Всё тело ломило. Бок ныл. Голова плыла. Щека горела так, будто к ней приложили раскалённую сковороду. От мокрой одежды тянуло речной сыростью. Холод пробирал до зубов.
Господи.
Господи, да что это вообще такое?
Ей хотелось заорать. Заплакать. Сесть на землю и потребовать немедленно вернуть администрацию реальности. Вместо этого она сделала один шаг, потом второй, морщась и прихрамывая, потому что в голове вспыхнула единственная более-менее внятная мысль: если сейчас начнёт орать, станет только хуже.
Амнезия.
В книжках все пользовались амнезией.
От этой идиотской мысли ей почти стало смешно, но смеяться было больно.
— Тише, барышня, тише… — бормотал слуга, поддерживая её под локоть. — Чуток осталось. Вон уж тропка. Дойдём. Нянюшка вас оботрёт, примочку сделает. Всё ладно будет. Всё ладно.
Нянюшка.
Хоть кто-то понятный по функции.
Они медленно шли по сырой тропе вдоль тёмной воды. Сзади слышались приглушённые ругательства того урода, которого она, кажется, ударила не зря. Спереди виднелись огни — не фонари, а окна, желтоватые, живые. Где-то лаяли собаки. Пахло мокрой землёй, дымом и чем-то печным, домашним. Под ногами чавкала грязь. На плечах лежала чужая тяжёлая ткань, и Варвара, стиснув зубы, пыталась не думать о том, что ещё утром обсуждала с подписчицами попаданок и исторический быт.
— Я этого подписчика, — подумала она зло и бессвязно, — к чёртовой матери удалю. Всех удалю. Всех подозрительных. Все эти «срочно проверьте склад»… Господи боже, что за пакость… Почему у меня лицо как тыква? Всё тело ломит… это ещё долго идти? Хоть бы у вашей нянюшки обезболивающее было… хоть что-нибудь… анальгин, ибупрофен, да хоть святой дух в таблетках…
— Сейчас, сейчас, — словно услышав её невысказанное, торопливо заговорил слуга и с тревогой заглянул ей в лицо. — Ещё малость, барышня. Ещё чуток. Пришибло вас, видать, крепко. Ничего, дома отойдёте. Не бойтесь.
Варвара повернула к нему голову. Хотела спросить, где она. Кто он. Какой сейчас год. Что это за театральный кружок без предупреждения и почему у неё на щеке чужая боль. Но язык вдруг стал тяжёлым, мысли поплыли, а впереди, в темноте, уже маячил тёплый свет.
Она сделала ещё шаг, ойкнула, сильнее вцепилась в руку слуги и только успела подумать, что если сейчас не свалится, то, может быть, потом разберётся.
А потом всё снова качнулось, расплылось, и она пошла дальше — хромая, злая, мокрая, с опухающей щекой и бешено колотящимся сердцем — навстречу чужому дому, чужой жизни и единственной надежде на какую-то проклятую примочку, потому что голова у неё раскалывалась так, будто внутри стучали молотком.