(не)нужная невеста

Глава 1. Шоу начинается.

Москва дышала сентябрьской прохладой, но в особняке Вершининых стоял искусственный, стерильный холод. Не тот, что идет от кондиционеров или мраморных полов, а тот, что пробирает до костей, когда ты — нежеланный гость в чужой жизни.

Меня зовут Диана Михайловна Минаева. Двадцать один год. Студентка психфака. И я, черт возьми, как никто другой, понимаю всю клиническую безнадежность своего положения. Психолог, осознающий свой невроз, — это как хирург, пытающийся прооперировать сам себя без зеркала. Больно, страшно и, скорее всего, швы будут кривыми.

Все привыкли жалеть «другую девушку». Ту самую Олю, что остается за бортом роскошной яхты мажора, когда папа-олигарх рявкает: «Женишься на дочери партнера, или вылетишь из завещания!». О них пишут слезливые посты в интернете, их называют жертвами обстоятельств. Но хоть раз… хоть один гребаный раз кто-нибудь задумывался, каково это — быть *мной*? Каково это — стоять по *эту* сторону позолоченной клетки, зная, что человек, который через месяц станет твоим мужем, сейчас мысленно раздевает другую, а на тебя смотрит, как на новую, неудобную мебель, которую зачем-то втащили в его идеальную холостяцкую берлогу?

Мой отец и его отец ударили по рукам. Бизнес. Слияние капиталов, укрепление позиций на рынке элитных клиник и отелей. В договоре, который я видела мельком, было столько пунктов, что хватило бы на брачный контракт голливудской звезды. Там было всё: от долей в бизнесе до… до пункта о *первой брачной ночи*. Не в эвфемизмах, не в намеках. Прямым текстом, как в техническом задании: «Для легитимности союза произвести акт соития».

Вы представляете, что это такое? Это не «отдаться любимому». Это даже не секс по пьяни. Это плановая инвентаризация. Акт приема-передачи тела. Кто здесь несчастен? Девушка за бортом, которая рыдает в Инстаграм с бокалом просекко? Или я, которая через тридцать дней ляжет в постель с мужчиной, чьи голубые глаза будут смотреть не на меня, а сквозь меня, в стену, думая о той самой Оле?

Это ужасно. Это больно. Это унизительно до скрежета зубов.

Я перебралась в его дом, как перевозят шкаф. Поставили в дальнюю комнату, вытерли пыль, закрыли дверь. «Вот твоя спальня, Минаева. Не путай с моей». Ярослав Викторович Вершинин. 26 лет. Блондин с внешностью скандинавского бога, сошедшего с обложки журнала для тех, у кого на карте нулей больше, чем у меня волос на голове. От его фамилии — Вершинин — действительно веет хищником, который забрался на самую вершину пищевой цепочки и лениво поглядывает вниз, не соизволит ли кто бросить ему вызов.

Красив? Да до одури. До дрожи в коленях, которую я старательно маскирую под отвращение. Высокомерная улыбка, от которой хочется запустить в него чем-то тяжелым — желательно собранием сочинений Фрейда в кожаном переплете. Голубые глаза, холодные, как лед на подмосковном озере в феврале. Он терпеть меня не может. И не скрывает этого.

Я вынуждена жить в его ритме. Его дом — это проходной двор для «сливок». Вечеринки по пятницам, где шампанское льется рекой, а девицы модельной внешности виснут на нем гроздьями. Я сижу в своей комнате, как мышка, заткнув уши наушниками с Моцартом, чтобы не слышать смех и звуки, доносящиеся из гостиной. Я не хочу видеть, как он «трахается со всем, что движется». Хотя вру. Я не хочу видеть, но я слышу. И каждый такой вечер — это новая трещина на моей душевной эмали.

Сегодня у него снова гости. Я знаю этот гул голосов. Бельмонт Даниель Рафаилович, 27 лет. Жгучий брюнет с примесью восточной крови, взрывоопасный, как динамит, и такой же холостой. И Фишер Адриан Леонович, 27 лет. Вот от этого у меня мороз по коже даже на расстоянии. Взгляд, пронзительный, словно рентгеновский снимок, и вечная ухмылка, острее хирургического скальпеля. Мне кажется, Адриан единственный, кто видит всю эту ситуацию насквозь, видит мое унижение, и это доставляет ему какое-то извращенное эстетическое удовольствие. Серпентарий, не иначе.

И посреди этого серпентария — я. Нежеланная невеста.

Я прошла на цыпочках на кухню за водой, надеясь остаться незамеченной. Босая, в старой пижаме с милыми котами, я чувствовала себя беззащитным зверьком, случайно забредшим на львиный прайд.

— Диана Михайловна, вы сегодня рано вернулись, — раздался за спиной спокойный голос экономки, заставивший меня вздрогнуть.
— Я и не уходила, — прошептала я, сжимая холодное стекло стакана.

Я почти не выхожу из своей комнаты. Там моя крепость. Там мои книги по гештальт-терапии, которые теперь кажутся мне горькой иронией. «Осознанность, принятие, личные границы». Ха. Мои личные границы нарушены на уровне Уголовного кодекса, только вот статья за это не предусмотрена.

Где-то в гостиной грохнул смех Ярослава. Громкий, раскатистый. Небось, Ольга прислала ему голосовое, или, что хуже, она сейчас там, сидит у него на коленях. Ольга Дашкевич. 25 лет. Обычная, смазливая, с пустыми кукольными глазами. Змея. Я это вижу, как психолог видит истероидный радикал. Его друзья, уверена, тоже видят, но либо устали бороться с ветряными мельницами его «любви», либо им просто плевать. А Ярослав… он слеп. Или делает вид, что слеп, потому что удобно. Потому что с ней не надо напрягаться, она под него прогибается.

А я не прогибаюсь. Может, в этом вся проблема? Может, если бы я закатила ему истерику, он бы хоть заметил меня? Не как мебель, а как человека.

Я смотрела в окно на подсвеченный сад, и в голове билась одна-единственная мысль, выученная мной на первом курсе: «Любая эмоция, которую ты пытаешься подавить, становится твоим тюремщиком».

Ярослав Вершинин станет моим тюремщиком через месяц. И наша первая брачная ночь будет не актом любви, а констатацией факта моего пожизненного заключения. В моем горле встал ком, соленый и горький. Нет. Я не заплачу. По крайней мере, не сейчас. Не тогда, когда в этом серпентарии, меня могут услышать и посчитать слабой.

Я Диана Минаева. И я, возможно, в полной жопе. Но я еще не сломлена. Даже если для этого мне придется каждую ночь засыпать в обнимку с учебником по кризисной психологии и с мыслью о том, что у мебели тоже есть острые углы. И однажды он об эти углы обязательно споткнется.