Ненужная жена драконьего генерала

Глава 1. Чужая вина

Первое, что она почувствовала, — холод.

Не тот привычный больничный холод, когда под утро в ординаторской перестаёт греть батарея, а из автомата льётся кофе цвета старой йодной настойки. Нет. Этот холод был каменным, сырым, чужим. Он лежал под щекой, впивался в кожу, забирался под рёбра и будто шептал: ты здесь лишняя.

Марина попыталась открыть глаза.

Не получилось.

Веки были тяжёлыми, словно на них положили мокрые бинты. Во рту стоял привкус железа и горьких трав. Где-то рядом капала вода. Раз. Раз. Раз. Медленно, с издевательским спокойствием.

Она помнила визг тормозов. Белый свет фар. Чёрное пятно на асфальте. Собственные пальцы, скользнувшие по ручке медицинской сумки.

А потом — ничего.

Я умерла, — подумала она с удивительным спокойствием.

Но мёртвым, насколько ей было известно, не бывает так холодно.

Марина дёрнулась — и вскрикнула. Запястья обожгло болью. Она всё-таки открыла глаза и увидела над собой низкий потолок из серого камня. На стенах дрожали отблески факелов. Руки были связаны грубой верёвкой перед собой, тонкая кожа под ней содрана до крови.

Тонкая кожа.

Не её.

Марина замерла.

Пальцы были длиннее, изящнее. На безымянном — тяжёлое кольцо с чёрным камнем, внутри которого будто шевелилась тлеющая искра. Ногти — ухоженные, но сломанные. Рукава платья — не больничный халат, не куртка скорой помощи, а тёмная ткань, расшитая серебром, теперь порванная и испачканная грязью.

— Очнулась, — сказал кто-то.

Голос прозвучал над ней сухо, без капли жалости.

Марина повернула голову. У двери стояла женщина в строгом сером платье. Седые волосы были убраны так туго, что лицо казалось каменным. В руках она держала связку ключей.

— Где я? — спросила Марина.

Голос тоже оказался не её. Ниже, мягче, с хрипотцой. Красивый голос женщины, привыкшей отдавать приказы или лгать.

Старая служанка усмехнулась.

— В подземелье, миледи. Где вам давно место.

Марина попробовала сесть. Комната качнулась. В затылке вспыхнула боль, и на мгновение перед глазами расплылось всё: факелы, камень, лицо старухи.

— Послушайте, — выдохнула она, цепляясь за остатки здравого смысла. — Я не понимаю, что происходит. Мне нужна вода. И зеркало.

— Зеркало? — служанка шагнула ближе. — Чтобы полюбоваться, как хорошо выглядит предательница перед ссылкой?

Слово ударило сильнее, чем холод.

— Какая предательница?

Служанка побледнела от злости.

— Не смейте притворяться. Не сегодня.

За дверью послышались шаги.

Не спешные. Тяжёлые. Ровные.

Так ходят люди, которым не нужно торопиться, потому что весь дом и так расступится перед ними.

Служанка резко выпрямилась. Ключи в её руках тихо звякнули. Дверь открылась.

Он вошёл без плаща, хотя от него пахнуло морозом, железом и дымом. Высокий, широкоплечий, в чёрном мундире с серебряными застёжками. Лицо — жёсткое, будто вырезанное из тёмного дерева. На скуле свежий шрам. Волосы, тёмные с пепельной прядью у виска, были стянуты на затылке. Но хуже всего были глаза.

Жёлто-золотые.

Не человеческие.

Марина смотрела на него и вдруг поняла, почему старуха назвала её «миледи». Почему на её пальце кольцо. Почему женщина у двери дрожала, хотя старалась этого не показывать.

Этот мужчина был властью. Не должностью — самой сутью власти. Холодной, вооружённой, привыкшей решать, кто будет жить.

Он остановился в нескольких шагах.

— Элиана.

Имя упало между ними, как нож.

Марина молчала.

— Даже сейчас не найдёте слов? — спросил он.

Она облизнула потрескавшиеся губы.

— Мне нужна вода.

На лице мужчины не дрогнул ни один мускул. Только в глазах что-то потемнело.

— Вода, — повторил он. — Моему сыну вы давали не воду.

Марина медленно вдохнула.

Врач внутри неё, тот самый упрямый механизм, который включался даже тогда, когда вокруг кровь, крики и перевёрнутая машина, начал собирать факты.

Подземелье. Чужое тело. Обвинение. Сын. Отравление?

— Вашему сыну плохо? — спросила она.

Мужчина сделал шаг ближе.

Служанка у двери едва слышно ахнула, будто Марина нарушила запрет.

— Не произносите его вслух.

— Мне нужно знать симптомы.

Он наклонился. Теперь она видела тонкие золотые прожилки в его радужке. Видела, как дрогнула жила на его шее.

— Три дня назад вы стояли у его постели с чашей в руках. Через час Ноэль начал задыхаться. Вчера вы подкупили лекаря. Сегодня ночью попытались сжечь письма в своей комнате. И теперь хотите говорить о симптомах?

Марина почувствовала, как холод от пола поднимается выше, прямо к сердцу.

Элиана. Так зовут эту женщину. И она что-то сделала. Или её подставили.

— Я ничего не помню, — сказала она.

Он усмехнулся. Без веселья.

— Удобно.

— Я не прошу вам верить. Я прошу дать мне осмотреть ребёнка.

Это прозвучало настолько нелепо в каменной тишине, что даже старая служанка подняла на неё глаза.

Мужчина выпрямился.

— Вы всё ещё играете?

— Нет. Я врач.

Слово вырвалось само. Чужое в этом подземелье, как электрический свет среди факелов.

— Кто? — холодно спросил он.

Марина запнулась.

Как объяснить скорую помощь человеку в мундире, у которого глаза хищника? Как объяснить реанимацию, антибиотики, токсикологию, когда ты сидишь связанная на полу в теле обвинённой аристократки?

— Лекарь, — поправилась она. — Я понимаю болезни. Я могу помочь.

— Вы могли помочь, когда он кричал и бился в судорогах.

В его голосе впервые дрогнуло что-то живое. Не жалость. Не боль даже. Слишком глубоко, слишком опасно. Как трещина во льду, под которым чёрная вода.

Марина удержалась за это.

— Судороги были? Температура? Посинение губ? Рвота? Запах от кожи? Зрачки расширены?

Он молчал.

Но теперь смотрел иначе.