Ненужный принц

7. УИЛЬЯМ

— Уилл, у нас осталось пятнадцать минут. — Грегори опускает свои маленькие очки на нос и с укором на меня смотрит.

Я же продолжаю крутить кольцо на указательном пальце левой руки.

— И что?

— И то, что за прошедшие сорок пять минут ты не сказал ни слова.

Грегори стал моим личным психотерапевтом, когда мне исполнилось пятнадцать. Переходный возраст, гормоны. Уже тогда многие девчонки в академии могли похвастаться как минимум поцелуем с настоящим принцем, как максимум — кое-чем поинтереснее. Родители были обеспокоены моей (и своей) репутацией, ведь уже тогда в газетах пытались писать про меня всякий бред.

«Младший принц в нетрезвом состоянии верхом на коне врезался в палатку с фруктами и испугал женщину с пуделем».

Что было неправдой, потому что никакую женщину с пуделем я не пугал: я же не изверг. А вот про палатку, да, было.

Или: «Лидия Рогосская утверждает, что ждет ребенка от младшего принца де Виллера».

Что было неправдой, потому что ребенка она ждала от нашего преподавателя по гольфу, американца мистера Лоуренса. Его, надо сказать, потом не только уволили, но и депортировали. Лидия по достижению совершеннолетия отреклась от родителей-аристократов и укатила вместе с отпрыском в Аризону пасти гусей. Хэппи-энд.

Так что не во всем на свете виноват Уильям.

— Так что? — вновь врывается Грегори в пучину моих мыслей. — Снова будешь молчать?

Я мычу нечто утвердительное, на что старик устало выдыхает:

— Уилл, если так будет продолжаться, я уволюсь.

Вот тут ему удается меня удивить. За годы, что мы торчали в его кабинете, он ни разу не угрожал. Даже когда мы говорили о смерти мамы и я с криком разбил его любимую китайскую вазу. Говорят, она была дорогая.

Заметив, что привлек мое внимание, Грегори чуть оживляется:

— Расскажи мне, что тебя тревожит.

И я, будто пятнадцатилетний подросток из прошлого, не могу солгать этому человеку, ведь он знает меня как облупленного.

— Девушка, — выдает мой язык быстрее, чем мозг успевает его остановить.

Грегори откидывается на спинку своего кожаного кресла, его губ касается легкая улыбка.

— Девушка? — переспрашивает он.

Я миллион раз проходил этот прием: он так делает, чтобы я продолжил говорить то, что иначе бы ни за что не сказал. Но не на того напал.

— Да, девушка, — киваю я.

Один - один, док.

— Раньше у тебя не было проблем… кгхм… с девушками.

— У меня и сейчас нет с ними проблем. — Я начинаю закипать, но злюсь вовсе не на Грегори, а на себя и на проклятую журналистку.

— Подожди-подожди, давай с самого начала. Что это за девушка, какие у тебя с ней отношения.

Я тоже откидываюсь на спинку своего кресла и закрываю глаза.

— Ее зовут Розамунда, и она мертва.

И прежде чем Грегори успевает спросить, я добавляю:

— Это случилось пятнадцать лет назад.

Старик кажется немного растерянным, что не может не вызвать у меня небольшое удовлетворение. В какой-то момент мне начало казаться, что мне его тоже уже ничем не удивить. Сбежал из конного лагеря? Вышел на балкон в одном нижнем белье и попал в объективы? На всю страну заявил, что лучше бы стал дождевым червем, чем занял место брата?

Но мертвая невеста — вот то, о чем мы ни разу не говорили.

— Расскажи мне, — просит Грегори.

Я открываю глаза и принимаюсь рассматривать его седую треугольную бороду, будто вижу в первый раз. Обращаю внимание на некоторые жесткие волосинки, которые торчат в разные стороны.

— Я никогда ее не видел. Она была дочерью Энтони Геллера, герцога. Они с отцом были очень близки, почти как братья.

Грегори кивает.

— Я помню эту семью. Хорошие люди. О герцоге и его жене говорили, что их сердца так же щедры, как и кошельки. Ты был обручен с их дочерью? Я не знал.

— Это была короткая помолвка, — выдыхаю я. — Да и вряд ли она была юридически обоснована. Просто старые дурацкие традиции. Риччи тоже должны были выбрать жену, но, как видишь, он оказался хитрее нашего отца.

— И почему тебя сейчас беспокоит эта девушка? — Грегори что-то торопливо записывает в своем пухлом блокноте.

Я так и представляю: «У пациента настолько в жизни ничего не происходит, что он проживает заново моменты из детства. Скучный ублюдок».

— Не знаю, просто вспомнил. — Я пожимаю плечами. — Знаешь, я тогда не сильно думал об этом. Ну невеста и невеста — мне все равно. Я все равно собирался мутить с другими девчонками и даже как-то всерьез не воспринимал мысль о том, что должен буду на самом деле жениться на герцогской дочке. Возможно, мы даже виделись на каком-нибудь балу, но я, конечно же, не обратил на нее внимания.

— А теперь? — подталкивает меня Грегори.

— А теперь мне двадцать восемь, и я вообще не понимаю, женюсь ли когда-нибудь, если мне вновь кто-нибудь не выберет невесту.

— Мне казалось, ты всегда с удовольствием воспринимал свой холостяцкий статус.

Тут он прав. Раньше я гордился тем, что никому ничего не должен. Никто не указывал мне, что делать. Даже девушки не ждали от меня предложения серьезных отношений.

Я касаюсь пальцами правого виска и принимаюсь задумчиво тереть кожу.

— Думаю, мне больше не нравится свобода. Потому что эта свобода на самом деле — неопределенность. Я могу заниматься чем угодно, поэтому не занимаюсь ничем. Могу спать с кем угодно, поэтому ни на кого не смотрю серьезно. Мне надоело.

И вот когда эти два очень важных слова наконец покидают мою голову и оказываются на свободе, я понимаю: вот он, момент, после которого ничего не будет как прежде.

Звенит будильник, который Грегори всегда заводит для того, чтобы отмерить окончание сессии. Он знает: больше я не скажу ни слова. Мы так договорились, еще когда я был сопливым мальчишкой, что он будет копаться у меня в мозгах ровно шестьдесят минут и ни одной наносекундой больше.

Я встаю с кресла, сухо прощаюсь и, не дожидаясь ответа, покидаю обитый деревом кабинет. Рукой нащупываю во внутреннем кармане пиджака фляжку, но тут же отдергиваю ее. Я не стану рабом у своих слабостей.