Ненужный принц

12. РОЗИ

— Рози, душа моя! — Мадам Кюри приглашает меня в объятия, и я не хочу отказываться.

От нее пахнет выпечкой и сладким парфюмом, которому она не изменяет все эти годы. В детстве эта женщина казалась мне великаном, но сейчас она всего на полголовы выше меня.

Я высадила Уильяма у конференц-центра сорок минут назад и затем заехала в кондитерскую «Булочки Пьера», где выкупила все их запасы пирожных на сегодня. Мне немного стыдно перед местными жителями, но, в конце концов, я оставила им целую гору колечек с кремом. А колечки здесь тоже отменные.

Одну из коробок я занесла в приют, и стайка девочек тут же ринулись делить вкусности. Мадам Кюри лишь проводила их взглядом, полным любви и обожания. Когда-то и я была вот таким ребенком. Угловатым, громким, и у меня было множество надежд. Я мечтала о том, что выйду отсюда, приду на порог отцовского дома и выясню, что все произошедшее ошибка, что дядя вовсе не хотел сдавать меня в приют. Реальность оказалась не такой радужной.

— Мадам! — Я тону в ее мягких руках, стараясь запомнить каждое мгновение этой встречи.

Отстранившись, мадам Кюри берет мое лицо в свои большие ладони, словно пытается рассмотреть каждую черточку.

— Ты так похудела, шерри. Я говорила, тебе надо хорошо питаться.

— Это был детский жирок, — смеюсь я.

— Ну, пойдем в мой кабинет. — Директриса тянет меня за собой. — А то здесь нам не дадут вдоволь наговориться.

Я в последний раз окидываю взглядом стайку девочек разных возрастов. Чистенькие, в новой одежде, ну прямо куколки. Но при этом каждая оказалась здесь не по своей воле. Да, их всех здесь очень любят, но им все еще не хватает настоящей семьи.

— Смотрю, дела у вас стали идти лучше, — говорю я, закрывая за собой дверь.

Мадам уже уселась на свое кресло за большим дубовым столом и разливает крепкий черный чай по двум маленьким чашечкам, которые выглядят особенно хрупкими на фоне ее крупных рук. Она не меняется в лице, но я замечаю легкую дрожь в сжимающих чайник ладонях.

— Все благодаря милости божьей, — повторяет мадам то, что говорит обычно.

Я сажусь на резной стул напротив и пододвигаю к себе дымящийся чай.

— Мадам, я думаю, вы понимаете, что у меня есть некоторые вопросы.

— Да, дитя мое.

Моя способность подмечать детали — то, что сделало меня отличной журналисткой. И сейчас я вижу, как едва заметно с ее лица сходит краска и легко сжимаются губы. Она знает, о чем я хочу спросить.

— Когда я попала к вам, мне сделали новые документы.

— Так и есть. — Мадам нервно отпивает из своей чашки.

— Зачем?

Сейчас наш разговор больше напоминает допрос, чем ностальгическую беседу, но я не готова обманывать женщину, которая столько лет посвятила моему воспитанию. И, кажется, искренне за меня волновалась.

Мадам делает глубокий вдох.

— Прежде чем ты меня осудишь, Рози, я хочу, чтобы ты меня выслушала. — Ее взгляд смягчается, словно она объясняет элементарные вещи маленькому ребенку. — Мой приют существует за счет частных благотворителей, мы не получаем дотаций от короны.

Я киваю.

— То было не самое простое для нас время. Кризис заставил затянуть пояса даже самых щедрых меценатов. Все беспокоились только о собственном выживании. А у меня было почти пятьдесят девочек. Девочек, которых надо было кормить, обучать, во что-то одевать. Девочек, которые ждали подарков на Рождество.

Внезапно мадам встает со своего места и направляется к стеллажу, где хранятся разные папки и альбомы. Она принимается рассеянно просматривать корешки, словно что-то пытается найти.

— Он нагрянул ко мне посреди ночи, я даже не успела привести себя в порядок. Так и встречала его в этом кабинете в ночной сорочке и накинутом сверху халате.

Я позволяю ей сказать все, что она хочет, поэтому не перебиваю и не заполняю образовавшиеся паузы, пока мадам водит указательным пальцем по корешкам альбомов. Наконец она останавливается на одном из них — пухлом и выцветшем от времени. Дергает альбом на себя, отчего в воздух поднимается маленькое облачко пыли.

— Он сразу признался, что то, о чем он попросит, будет не совсем… хм… правильно.

Она хочет сказать «незаконно», но в ее лексиконе нет такого слова.

— Взамен я получила сумму, которая покрывала все нужды приюта следующие десять лет, спустя долгое время после твоего выпуска.

Понимаю ли я ее? Хочу ли понимать? Стоит ли жизнь одной девочки жизней сотен других? Наверное, я не хочу в этом признаваться даже себе, но…

— Я поступила бы так же, — шепчу я, но мадам слышит меня и кивает.

— Взамен я должна была сделать тебе новые документы. Притвориться, что у тебя нет ни прошлого, ни родных. В ту ночь ты потеряла не только родителей, девочка моя, но всю свою семью. Эти люди предпочли сделать вид, будто тебя никогда не существовало. И тогда я подумала, что если они тебя не хотят, тогда я стану твоей семьей.

Мадам кладет увесистый альбом на стол между нами, для чего мне приходится отодвинуть чашки. Она листает толстые картонные страницы, в которые вставлены старые фотокарточки. Наконец она останавливается у знакомого портрета двенадцатилетней девочки. Светлые волосы заколоты сзади красным атласным бантом. Мадам вытаскивает фотографию из альбома и переворачивает — под ней прячется сложенный в несколько раз документ. Мое свидетельство о рождении.

— Я поклялась, что сожгла его, — говорит она, и я вижу в ее глазах вселенскую грусть, — но я не смогла. Приняла от него деньги, но завершить начатое не сумела. Подумала, что, наверное, как-нибудь выберусь, что-нибудь придумаю. — Она грустно улыбается. — Но, возможно, между сотней девочек и тобой я все-таки не сделала окончательного выбора.

— Вы говорите про дядю Филиппа? — спрашиваю я.

— О да, Филиппе, — на французский манер подтверждает мадам. — Он был плохим человеком, шерри, но была ли я лучше, раз взяла его грязные деньги?

Однако есть вопрос, который я страшусь задать больше всего и тем не менее задаю: