Необыкновенные приключения флорентийки в Париже

Глава восьмая, в которой герои преимущественно разговаривают и выясняют отношения

Несколько дней прошло относительно спокойно, если не считать визитов Клода во время, которых мы с Леонардой были начеку. Эсмеральда в основном молчала и смотрела на своего бывшего мучителя так, как будто сам Люцифер явился на наш порог. Или вообще не глядела. Клод же как-то произнёс гениальную речь, что он жалеет о своей жестокости и хочет вернуть ту весёлую девушку, которая смеялась, как ребёнок и пела песни. Тут терпение Эсмеральды окончательно лопнуло. Её глаза засверкали, и она вскочила с места.

— А что ты не упоминаешь о танцах, палач? Или ещё помнишь, что сказал твой циничный дружок? "Вы бы ещё могли танцевать". Разве поёт птичка, которой хочет пообедать сытая кошка? На завтрак она хочет песни, а на обед съест саму птичку. Хотя на кота был похож твой приятель. Ты же как охотник, подстерегающий лань. Я устала от твоих игр. Если бы я не была под покровительством Фьоры и моего Жеана, то ты бы со мной по-другому разговаривал.

Леонарда напугалась этой вспышки, похожей на ребяческий бунт, и попыталась вмешаться. Такие длинные речи были нехарактерны для Эсмеральды, но любой человек может дойти до предела, когда необходимо выплеснуть душевную боль. Деверь не рассердился на невестку. Напротив, он проговорил с кротостью, такой странной в этом властном человеке:

— Я признаю, что во всём, что случилось, есть немалая доля и моей вины. Но я и без этого с трудом себя сдерживаю. Я никогда ни у кого не просил прощения, слышишь? Поэтому тебе лучше не вспоминать то, что я сам стремлюсь забыть. Ведь это будет лучше для нас двоих. Возможно, когда-нибудь ты сможешь простить всё зло и полюбить меня, — последняя фраза была сказана так тихо, что я её не расслышала. Пришлось потом переспрашивать у Эсмеральды. Она упрямо мотнула головой и сказала:

— Прощения надо просить не у меня, а у моего Фе…

Эту фразу Клод прервал быстрым поцелуем.

— Так будет всякий раз, когда ты решишь упомянуть имя этого бражника и блудника.

Леонарда не выдержала и указала Клоду на дверь, но тот не удостоил её даже взглядом. Эсмеральда, когда опомнилась, демонстративно вытерла губы и что есть силы ударила деверя кулачком по губам. Тот попытался приобнять её, но получил новую пощёчину и порцию оскорблений. Драться Эсмеральда умела. Губа братца Клода была разбита до крови. Наконец-то он сообразил, что ему тут не рады. Напоследок он бросил на жену брата взгляд голодного волка, который глядит на мирно пасущегося ягнёнка, но опасается пастухов. И тут прорвало уже Леонарду.

— Вы оба похожи на упрямых детей. Каждому надо непременно поставить на своём. Одной непременно надо упомянуть имя недостойного человека, а другому — реагировать на эти выпады. Кому рассказать! Я считала Фьору неразумной, но она всегда умела вести себя в обществе. Они с Филиппом хотя бы на людях отношения не выясняли. Вы стоите друг друга. Если бы ты ответила ему взаимностью, то в вашей семье бы оглохли все домочадцы от криков и звона разбитой посуды. Вы оба достойны быть флорентийцами.

— Не я первая начала эту войну, — насупилась Эсмеральда.

— Так будь умнее.

— Я стараюсь. Но сегодня что-то со мной случилось. В общем-то, в этой фразе не было ничего страшного. Но я вспомнила всё, что перенесла по вине этого человека. Он, как избалованный ребёнок, который разбил хрустальную вазу, а теперь пытается её склеить.

— Леонарда, ты не понимаешь, как тяжело каждый день встречаться с неприятными людьми. — заступилась я за Эсмеральду.

— Отчего же? Я довольно часто встречалась с донной Пацци.

— Но Иеронима тебя не сажала в тюрьму и не отправляла на пытки, — заметила я.

— Зато она причинила много зла тебе. Даже побольше, чем некоторые.

Это верно. Такие люди, как моя покойная родственница, достойны сидеть в клетке больше, чем львы в королевском зверинце.

Как-то после посещения улицы Ломбардцев я возвратилась домой и застала странную картину. На лице брата Жеана не было живого места. «Ого, — подумала я. — Это хорошо Эсмеральда его отделала. Моё уважение».

Но моя новая наперсница сама была в ужасе. Поколебавшись некоторое время, она принесла мазь и стала втирать её в раны и синяки деверя. Тот даже не вздрогнул, хотя я полагаю, что ему было больно. Но что значит душевная благодать по сравнению с телесной болью. Избитое лицо всё ещё хранило суровое и надменное выражение, а тёмные глаза наполнились неподдельной нежностью. Я с удивлением смотрела на эту странную сцену. Я бы на месте Эсмеральды втирала мазь в раны этого выродка со всей дури, а её тонкие и нежные пальчики едва скользили по синякам и царапинам. Неловкое молчание затянулось. Леонарда, выполняющая роль дуэньи, не прерывала этот процесс своими ехидными замечаниями. Казалось, что старая дева растрогана этим зрелищем. Снова Эсмеральда подставляла вторую щёку. Братец Клод с присущей ему неловкостью решил начать диалог. Так он поступил зря. Ибо монологи удавались ему лучше. Если бы Хатун была жива, то она точно попыталась бы соблазнить неприступного и настырного священника. Она и под Флорана легла, чтобы его утешить. Ну и темперамент моей подруги играл огромное значение. Хатун вообще была девушка жалостливая. Наверное, так она пожалела Луку, и вот чем это обернулось.

— Благодарю тебя, дитя моё. А из чего изготовлена эта мазь?

Думаю, что последний вопрос был задан исключительно для поддержания разговора. Ведь брат Жеана не умел общаться с девушками и женщинами. Зато с моим сыном они стали большими друзьями. Теперь Филипп хотел учиться. Жеан тоже взялся за учёбу, но по другой причине. Ирония судьбы! Раньше бы старший брат всё отдал за то, чтобы Жеан забыл дорогу на улицу Глатиньи и отдал все силы учёбе. Нынче всё складывалось по-иному. Но Эсмеральда в каждой реплике навязчивого поклонника усматривала подвох и вызов.

— Откуда мне знать? Я не занимаюсь составлением снадобий. Сейчас и за меньшее можно угодить на виселицу или сгореть на костре.

Леонарда всплеснула худыми руками, выражая своё возмущение. Она незаметно прошептала мне: