Необыкновенные приключения флорентийки в Париже

Глава четырнадцатая, в которой говорится о живописи, поэзии и любви

Моя пора удивляться прошла. Теперь настало время Филиппа. Самое главное не вывалить информацию на голову супруга сразу. Так человек может и сердечный приступ заработать. А Филипп не Клод Фролло и не Рено дю Амель. Его смерть мне, ох, как нежелательна. Поэтому надо его беречь по мере своих сил. С чего бы мне начать? Пожалуй, начну с Эсмеральды. Известие о моём внебрачном ребёнке может до такой степени разъярить Филиппа, что он уже будет не готов к дальнейшему диалогу. Но Филипп начал говорить первым.

— Снова судьба пошутила надо мной. Сколько раз я вспоминал о фразе, сказанной в день нашего последнего расставания. Я выражал несерьёзное опасение, что у вас может случиться какое-то необычное происшествие, а так вышло, что я сам попал в весьма неординарную ситуацию. Но, по крайней мере, моя правая рука не забыла боевые навыки.

— Филипп, ты не представляешь, что у нас случилось. Я… Я даже не знаю, с чего начать.

— Начни с самого страшного, — попытался приободрить меня супруг.

— Трудно сказать, что является в этой истории самым страшным?

— Неужели Лука Торнабуони снова приехал в Париж?

— Если бы.

— Значит, дело, действительно, нешуточное.

— Ещё какое. Ах, Филипп, я оказалась точно в такой же ситуации, как и ты. Я вступилась за женщину, вернее юную девушку, приговорённую к смертной казни. Но она ни в чём не виновата. А поскольку я всего лишь слабая женщина, то я не могла вызвать злодеев на поединок, как это сделал ты. Я боролась иным оружием.

— Догадываюсь, каким, — сухо заметил Филипп. Ситуация нравилась ему всё меньше.

— О нет, мой Филипп. Даже я сама не подозревала всех бездн коварства, которые таились в моей душе. Ты не стесняйся, пей вино, ешь фрукты. А я пока буду рассказывать.

— Думаю, не стоит. Я боюсь поперхнуться от твоих откровений.

Заметив, как серьёзно настроен мой супруг, я набрала побольше воздуха в лёгкие, осушила кубок и начала рассказывать. Всё же Филипп на протяжении моего рассказа выпил несколько бутылок боннского вина, ценителем, которого был Жеан. В конце я поведала про Лоренцу и сказала о том, что желаю забрать её в наш дом. Но это обстоятельство не произвело на Филиппа сильного впечатления.

— Надо, так надо. Я давно догадывался о чём-то подобном. Придётся объявить девочку моей незаконной дочерью. На проступки мужчин люди всегда смотрели более снисходительно, что и подтверждает эта история. Мари-Мадлен де Селонже. Недурно звучит. В честь её бабушки и прабабушки, которые уже никогда не увидят внучку и правнучку. Я искренне надеюсь на то, что она унаследует нрав Марии де Бревай, но не влюбится в Филиппа. Хотя я думаю, что проклятие этого старца наследует сребролюбивый аббат Тибо. Так ему и надо. Эти земли не принесут ему счастья. Слишком много крови и слёз там пролито.

Тогда я поразилась спокойствию в голосе Филиппа. Хотя позже поняла, что если бы не эта история, то Филипп не был бы таким сговорчивым. Но столь покладистым он был недолго. Моё недоумённое замечание сыграло роль камня, пробивщего тонкий ледок замёрзшего пруда.

— Я не ожидала такого спокойствия и великодушия от вас, мой супруг.

— Кто великодушен? Я? — расхохотался Филипп. — Да я зол, как нильский крокодил. Ты знаешь чем могла кончиться эта история? Ха! Да она ещё не закончилась. И я не имею не малейшего понятия, чем завершится это занимательное происшествие? Что помутило твой разум? Ладно ты, но Леонарда с Флораном? До этого случая я как-то не имел возможности усомниться в их благоразумии. Как выяснилось, зря.

Филипп всё же довольно быстро взял себя в руки и принялся рассуждать.

— Итак. Что мы имеем. Двое людей уже покинули эту юдоль горя и страданий. Жак и Феб не были виноваты так сильно, как тот другой. Нравится мне, тысяча чертей, это наименование. Подходящее. Строго говоря, они были самыми обычными людьми. А всё, Фьора, твоя дурацкая привычка к идеализации и делению людей на плохих и хороших. Тогда как…

— Тогда как, — довольно невежливо прервала я супруга, — если бы я была таковой, как ты говоришь, то записала бы тебя в злодеи.

— Кто бы говорил? Коварство — твоё второе имя.

— Моё второе имя Мария, а первое Фьора.

Филипп издевательски поклонился.

— А я Филипп. Будем знакомы.

Эта простая шутка изрядно разрядила обстановку. Филлип, как ни в чём не бывало продолжил.

— Жак Шармолю был типичным судейским лицемером. Да, он не самый приятный человек. Но он служил оружием в иных руках. Хотя… Я не терплю двуличия. Он без зазрения совести осудил козу, но посмотрел сквозь пальцы на кошек Клода. Он приказывал пытать алхимиков, а сам занимался тем же самым. Но смешно ждать порядочности от подобного человека. Я бы хотел сказать «мир его праху», но пожелаю ему гореть в Аду. Надеюсь, что учитель убивал ученика медленно и мучительно. Ведь люди, которые отправляют других на смерть, сами боязливы до дрожи. Глупый слизняк — вот, кто он.

А что касается капитана де Шатопера… Прости меня, Фьора, но я не вижу в нём злодея. Он военный человек, который хотел жить лучше, обладал эгоизмом и любил жизнь во всех её проявлениях. Он такой же жалкий, как и Шармолю.

Зачем ему была любовь Эсмеральды и её богатый внутренний мир, если он хотел поразвлечься? Только он мог найти себе любовницу получше, чем цыганку. Многие мои соратники брезговали язычницами. Но Феб решил не упускать то, что плывёт ему в руки. Понять можно. Но он стал подлецом именно тогда, когда сказал, что ничего не знает о том, кто его ударил кинжалом. Всё остальное, кто кого любил, кто кого бросил, кто на что надеялся — лирика Петрарки.

Ну а то, что Феб решил утешить невесту, а не пошёл спасать случайную любовницу, поступок вполне объяснимый для подлеца. Кто была для него эта Эсмеральда? Видишь, Фьора, даже я запомнил её имя. Красивое имя, замечу. Мы с тобой почти спасители драгоценных камней. Изумруд и жемчужина. Оба камня должны были закончить свою жизнь трагически, но это не произошло.

Феб оказался подлецом и корыстолюбцем. Но с моей стороны будет лицемерием судить его строго. Но я полюбил свою жену, а этот капитан всю жизнь любил только себя. А сколько таких у меня было братьев по оружию? Каждый второй. Когда мне было столько же лет, как Жеану и Эсмеральде, я выпивал с друзьями в таверне. Тогда я ещё не стал опоясанным рыцарем и был преисполнен глупых иллюзий об окружающем мире. Один из них, которому я силился подражать и заглядывал в рот, проявил себя весьма дурно. Почти, как Феб. Смешно, не так ли?