Neoрусские сказки

Людмила Ромашкина. Колобок.

 Когда ты рождён лишь для того, чтобы умереть; создан служить пищей для алчущих мерзких тварей; проживаешь короткий миг вечности, отмерянный скупой судьбой впопыхах, захлебываясь, торопясь, готовясь к самому главному событию существования  как к приговору - то жизнь приобретает совершенно иные сакральные значения.

    Панические мысли бьются под коркой, приводя в трепет весь податливый мякиш нутра. Содрогаюсь. Смотрю на весь этот ужас, и меня охватывает паника. Бежать! Катиться! Валить отсюда, куда глаза глядят! Лишь бы не здесь… чуть попозже, потом, может завтра… только не сейчас…
    Крохотный домик, под потолком паутина, на полу мусор. Печь испачкана сажей, шкаф перекошенной дверцей болтается на одной петле. Омерзительно! Тарелка с красной каймой, на которой сижу, кажется роскошью, хоть и с отбитым краем.
    Стол. Вместо скатерти грязная и мятая газета, вся в жирных пятнах, с неровно оторванными краями. Груды объедков, бутыль с мутной жидкостью - полупустая. В пьяном угаре спит дед. Рука свисает с края, голова на столе. Рот открыт, он исторгает отвратительные клокочущие звуки.
    Смотрю печально в окно. За пыльным стеклом лето. Солнце греет поджаренный бок. Вот где жизнь, черт возьми! Вот где спасение!
    Как же страшно. Страшно сгинуть в беззубом рту, изуверски разорванным на части, залитым вонючей брагой. От страха мелкая дрожь переходит в конвульсии, бессильно бьюсь в окно. От ритмичных толчков створки нехотя расходятся. Слабый ветерок проскользнул в щель, словно оцарапал, вселил надежду.
    Надежда – глупое чувство. Так говорила в телевизоре заплаканная тетенька, от которой ушел муж. Не верю! Ничему не верю из того, что говорят по ящику с выпуклым стеклянным экраном. Митинги, теракты, ядерное оружие, забастовки… когда по новостям объявили о поднятии пенсионного возраста и массовых сокращениях, дед зашвырнул стаканом в диктора. Не попал. Битое стекло так и остались лежать на полу.
    Последний отчаянный удар. Створки дрогнули и распахнулись полностью. В нос ударил свежий хвойный аромат. Падаю с подоконника, качусь куда глаза глядят, не чувствуя боли в отбитом боку. Сколько продолжался этот бешеный марафон, не помню. Очнулся от того, что кто-то пинает меня лапой. С трудом разлепил глаза. Передо мной стоит невысокая фигура, дыша в лицо сигаретным дымом.
- Слышь, уродец, ты кто такой?
- Колобок. – Кашляю от дыма.
- Пошел вон, отсюда, Колобок! Пока я тебе бока не намял. Слышь? Ты чё, оглох? Это мой пенек! Вали отселя говорю!
Только сейчас увидел пень, на котором сижу. И обнаглевшую мохнатую рожу, облизывающую окурок.
- А ты кто? – спрашиваю.
- Я-то? – Незнакомец перекинул сигарету в другой угол рта. – Заяц. А тебе зачем?
- Есть меня будешь? – игнорируя его вопрос, задаю свой.
- Есть? Тебя? – брезгливо морщиться Заяц. – Я, что, похож на подыхающего с голоду, чтобы жрать сухой хлеб с земли?
Скатываюсь с пенька. Заяц садится на мое место, снимает с плеч рюкзак. Пока он роется в сумке, медленно откатываюсь назад. Заяц достает небольшой приемник, включает музыку.
- А ты, куда это покатился, а? Я тебя не отпускал. Танцуй, Колобок! – И сам начинает пританцовывать сидя на пеньке.
- Не могу я танцевать.
- Тогда пой! – приказывает Заяц. – Повесели меня, а-то настроение паршивое. Отказываешься? Жрать я тебе не стану, а вот птичкам покрошу. Чтобы твое никчёмное существование хоть кому-то пользу принесло.
Пою. Дурацкие слова бессмысленной песни сами вырываются из горла. Слышал ее за сегодня уже несколько раз. Стараясь подражать тощей полуголой блондинке с экрана телевизора тяну высокую ноту. Заяц ржет, хлопая лапой по колену. Пользуясь случаем отступаю назад и быстро укатываюсь в глубину леса, подальше от этого малолетнего гопника.
    Солнце скрылось за тучами. Верхушки елей колышет нарастающий ветер, сбивая шишки и жухлую хвою. Изредка с неба срываются тяжёлые капли. Раскиснуть в луже не слишком заманчивая перспектива для того, кто создан из муки, поэтому ищу укрытие. Скатываюсь с пригорка, сломанная старая ель создает подобие навеса, а с ней - иллюзию защищённости. Запах мокрой шерсти и нечистот ударяет в нос. Не обращаю внимания на вонь, закатываюсь в самую гущу, туда, где хвоя плотным ковром укрывает землю. Упираюсь во что-то мягкое.
- Кт тут? – Нечто мохнатое и темное зашевелилось, отодвинулось, потянуло носом воздух. – Вксно пахнт.
     Что он говорит практически не разобрать, но голодный блеск огромных волчих глаз не даёт усомниться в его намерениях. Страшно. Все дрожит внутри. Мозг (или что там у меня?) рисует под закрытыми веками страшные картины из моего недалёкого будущего. Почти физически ощущаю острые волчьи зубы и когти. Как они вонзаются в меня, с хрустом разрывают на части, капает зловонная звериная слюна от нетерпения и предвкушения праздничного обеда. Часть меня сразу же поглотит ненасытное чрево, остальные куски будут спрятаны про запас, закопаны в землю либо останутся засыхать здесь, укрытые сверху травой и прошлогодними листьями.
    Безумие! Какая нелепая ирония судьбы. Хотя, какая же это ирония? Это жестокость, игры на выживание, либо ты, либо тебя. Я сбежал от проклятого деда с бабой, сумел уйти от наглого зайца, чтобы теперь сдохнуть ещё более страшной смертью?
- Нет! – кричу. – Меня нельзя есть! Я отравлен!
Потом несу какую-то чушь про биологическое оружие, военную кампанию, красочно расписываю последствия для организма, если тронуть подопытный образец «Колоб 1.0». Волк верит. Отодвигается от меня подальше, облезший хвост прячет между лап, жалобно скулит. В другой ситуации было бы его жалко, а в этой – нет.
- Мир жесток! – говорю ему. – Тебе ли этого не знать?
Волк кивает, что-то невнятное бормочет. Дождь закончился, солнце быстро испарило влагу. В ярком луче, проникающем через еловые лапы, отчётливо вижу волка. Немощный, шерсть клочьями выпала, бездонная пасть исторгает гнилостный запах. Бомж. Обыкновенный бомж.
- Ухди отсда! Иди в горд.
Он ещё что-то говорит, наверное, проклинает охотников и зажравшихся лесников, не разобрать. Уговаривать себя не заставлю, укатываюсь не оборачиваясь.