(не)покоренная для Монстра из Бездны

Пролог

Я стояла босиком на чем-то, что ощущалось как бархат, но было живым. Под моими ступнями переливался глубоким сапфировым светом мох, и с каждым шагом от него расходились ленивые, светящиеся круги, словно я шла по ночному небу.

Воздух здесь был густым, почти осязаемым, он пах озоном после только что отгремевшей грозы, влажной черной землей и чем-то еще — пряным, дурманящим ароматом цветка, у которого не было имени в моем мире.

Это был лес, но он дышал и жил своей, чуждой человеку жизнью. Вместо привычных деревьев к несуществующим небесам тянулись исполинские грибы, их фосфоресцирующие шляпки заливали поляну призрачным, мертвенным светом.

С искривленных, словно в агонии, ветвей свисали гирлянды лиан, усыпанных бутонами, чьи лепестки отливали жидким, расплавленным серебром. Тишины не было. Откуда-то из-под земли шел низкий, вибрирующий гул — словно билось сердце чего-то невообразимо огромного.

Я знала, что сплю. Это знание, обычно приносящее с собой власть над видением, здесь делало меня лишь острее осознающей собственное бессилие. Я была гостьей. Или пленницей.

Он не вышел из-за дерева. Он был соткан из сумрака между ними, уплотнившаяся тень, что обрела форму.

Высокий, гибкий, он двигался с безмолвной грацией хищника, которому некуда спешить, потому что вся эта территория — его охотничьи угодья. Иссиня-черные волосы падали на высокий лоб, кожа казалась выточенной из бледного мрамора, а глаза… Боги, его глаза. Они были цвета фиалки в самый глубокий час сумерек, и в них не было дна. Это были два омута, заглянув в которые, можно было утонуть навсегда.

Он не произнес ни слова. Лишь протянул руку ладонью вверх — не просьба, а предложение, от которого невозможно отказаться.

Сердце — или то, что было им в этом сне — заколотилось в ребрах. Часть меня, та, что привыкла к пыли архивов и скрипу пергамента, вопила от ужаса.

Беги.

Но пальцы сами потянулись вперед и легли в его прохладную, словно шелк, ладонь. Его кожа была обманчиво гладкой, но под ней я чувствовала сталь мускулов и скрытый, глубинный жар.

Он повел меня в сердце леса. Его большой палец медленно, почти лениво, поглаживал костяшки моих пальцев — жест собственнический и до неприличия интимный. Мое тело, в реальной жизни порой такое непослушное, здесь двигалось легко и плавно, отзываясь на каждое его невысказанное желание, на малейшее напряжение его руки.

Логика, здравый смысл, все мои жизненные принципы рассыпались в прах, уступая место чему-то древнему, первобытному, что просыпалось в самой глубине моей души. Я хотела отдернуть руку, но вместо этого лишь сильнее сжала его ладонь, боясь, что он отпустит.

Мы вышли на поляну, в центре которой росло гигантское, белое как кость Древо, источавшее мягкую, пульсирующую ауру. Земля под ним была устлана сплошным ковром из серебряных цветов. Живой алтарь.

Здесь он остановился и повернулся ко мне. Его фиалковые глаза потемнели, превратившись в два колодца ночи. Он медленно поднял свободную руку и коснулся моей щеки. От этого простого прикосновения по венам пронесся огонь, заставив меня судорожно вздохнуть. А затем он наклонился и поцеловал меня.

Это была не просьба, а утверждение прав. Поцелуй властный, глубокий, на вкус как ночная гроза и терпкое, выдержанное столетиями вино. Он требовал всего — и я отдавала. Отдавала с отчаянием утопающего, с жадностью, которой в себе никогда не подозревала. Моя воля расплавилась, испарилась, остался лишь инстинкт.

Одежда исчезла, и я не помнила, как.

Я ощущала прохладу лепестков на обнаженной спине и обжигающий жар его тела, прижатого к моему. Его руки исследовали каждый изгиб, каждый сантиметр моей кожи с уверенностью творца, изучающего свое лучшее творение. Его сила была безмерна — я чувствовала, что он мог бы сломать меня одним движением, — но он держал меня так бережно, словно я была сделана из тончайшего стекла.

Это не было любовью. Это было поглощением. Он вливал в меня свою тьму, свою древнюю мощь, свою абсолютную уверенность, заполняя каждую частичку пустоты в моей душе. Я отвечала ему с такой же первобытной яростью, впиваясь ногтями в его мраморную спину, принимая его в себя полностью, безоговорочно.

В тот самый миг, когда реальность и сон окончательно слились в слепящей вспышке экстаза, он наклонился к моему уху. Его горячее дыхание обожгло кожу. Низкий, вибрирующий голос произнес на гортанном, незнакомом языке слова, которые я поняла не разумом, а кровью.

«Il'yra. Vesh'ana.»

Ты моя. Навеки.

Слова не прозвучали. Они впечатались в мои кости.

Рывок.

Я сидела в своей кровати, хватая ртом воздух, который пах пылью и сыростью. Сердце билось где-то в горле, готовое вырваться наружу. Вместо волшебного леса — обшарпанные стены моей комнаты в Среднем Городе. Вместо пульсирующего света Древа — безрадостный серый рассвет, цедящийся сквозь мутное стекло. С улицы доносились крики торговцев и далекий скрежет грузового подъемника.

Первым чувством была острая, невыносимая тоска. Потеря чего-то настолько прекрасного, что реальность казалась убогой пародией на жизнь.

А следом, накрывая с головой, пришла волна жгучего, липкого стыда. Воспоминания о сне были ярче, чем любой день наяву. Моя безоглядная покорность. Животный голод, с которым мое тело отвечало ему. Предательская, теплая влага между ног была тому унизительным подтверждением. Я, Лира, хранительница знаний, верящая только в факты, вела себя как последняя распутница в объятиях призрака.

Я инстинктивно сжала кулак, и ладонь пронзила острая боль. Раскрыв пальцы, я уставилась на них. Амулет Сердце-Камень, мой талисман, обычно прохладный и гладкий, был раскален, словно его только что вынули из кузнечного горна. Он оставил на коже моей ладони красный, пульсирующий ожог.

Пытаясь встать, я откинула тонкое одеяло.

И замерла.

На грубой, выцветшей простыне, там, где только что лежала моя рука, покоился он. Один-единственный лепесток. В тусклом утреннем свете он не был серебряным. Он был молочно-белым, но по его поверхности пробегали едва заметные, потусторонние искорки.