Непокорная жертва дракона

Глава 1. Груз 200 и мечты

— Давай, родимая, еще метров пять… ну же, Катарина, ты ж медик, а не гуманитарий, мышцы должны быть накачены!

Я уговаривала себя так же монотонно, как тикали часы на стене морга. А может, это просто стучало в висках. Вчера была пара по патанатомии, сегодня — практика в прозекторской, а завтра… завтра, если боги или, на худой конец, заведующий кафедрой, будут милостивы, мне наконец заплатят. И я смогу купить макарон.

Мои кроссовки скользили по кафельному полу, оставляя влажные следы. Пятнадцать метров от каталки до секционного стола превратились в марафон. Каталка, колёса которой, казалось, специально изобрели для пыток санитаров, упорно норовила уехать в сторону, а груз на ней не просто весил все сто килограммов — он как будто активно сопротивлялся.

— Вы, главное, не торопитесь, — сказал мне дежурный патологоанатом, дядечка с профессионально скорбным лицом и чашкой кофе в руке. — Труп-то вон как смотрит на вас, боится, что уроните, ха!

Он хмыкнул, а я покосилась на лицо покойного. Дед с густой седой щетиной и навсегда удивленными глазами действительно, казалось, следил за мной. Я вздохнула.

— Дедуль, давай без фокусов. Я тебя сейчас на стол закачу, а профессор Штерн тебя быстренько распотрошит, и все дела. Потом ты в холодильник, а я домой спать. Взаимовыгодное, так сказать, сотрудничество!

Дед, разумеется, ничего не ответил, но тяжесть на каталке вдруг стала податливее, будто он решил не спорить.

— Вот и славно, — прошептала я, наваливаясь плечом…

О том, как тяжело живется бедной студентке в большом городе…

Я приехала в этот город с одним чемоданом, в котором лежали три смены белья, учебник по биологии, засаленная тетрадь с бабушкиными рецептами и большая чистая надежда.

Надежда, как выяснилось позже, весила меньше всего и испортилась первой.

Деревня, где я выросла, пахла сеном, коровьим молоком и тишиной. Там не было света в домах после десяти, зато было небо — огромное, черное, усыпанное звездами, как сыпь при кори. Я смотрела на эти звезды и думала: вот выйду замуж за тракториста, нарожаю детей, буду доить коров… Или не буду! Или вот выучусь в городе, стану косметологом, буду приезжать в деревню на белой машине, а соседки будут шептаться: «А Катька-то наша, гляди, в люди выбилась»! Ха-ха три раза!

Чтобы выбиться в люди, нужно было сначала не выбиться из сил.

Общага медицинского ВУЗа встретила меня запахом вечных макарон и такого же вечного отчаяния, которое въелось в стены. Мне досталась комната на четверых. Моими соседками стали девчонки постарше, которые уже знали, что такое «нормальная жизнь» в городе, и не собирались делиться ею с новоприбывшей деревенщиной. Я спала на скрипучей кровати, поджав ноги, чтобы не свисали, и каждую ночь слушала, как за стенкой кто-то плачет. Через месяц поняла: это плачу я сама. Просто делаю это тихо, по-деревенски, чтобы никто не слышал.

Денег не было. Стипендия, которую платили с задержками, уходила на проезд и еду из разряда «не помереть бы с голоду». Макароны, гречка, иногда — если повезет с акцией в магазине — кусок курицы. Я научилась есть так, чтобы живот не бурчал на лекциях. Научилась ходить в зимних кроссовках, потому что на нормальные сапоги не хватало. Научилась не обращать внимания на взгляды городских однокурсниц, у которых папа — хирург, а мама — владелица сети аптек.

Они обсуждали бренды и поездки за границу. А я обсуждала с продавщицей в булочной, можно ли взять хлеб вчерашней выпечки за половину цены.

Я думала, что медицинский ВУЗ — это про знания, оказалось, про выживание. Экзамены, лабы, практики, ночные дежурства, которые не оплачиваются, потому что «вы, студенты, за опыт должны быть благодарны». Я и была благодарна. Так благодарна, что иногда хотелось выть.

Подработка в морге санитаркой стала выбором от безысходности.

Знаете, что такое тащить труп в три часа ночи, когда за день отмотала пять пар в универе и шесть часов в аптеке фасовальщицей? Это когда руки дрожат не от страха, а от голода. Когда запах формалина кажется тебе почти родным, потому что он перебивает запах твоего собственного пота. Когда ты смотришь на покойника и думаешь не о бренности бытия, а о том, что у него хотя бы есть свой личный холодильник, а у тебя только общажный, где вчера сгорела камера, и купленный на последние деньги творог скис.

Я любила повторять, что поступила в медицинский из любви к человечеству. На самом деле я всегда хотела стать косметологом. Хорошим, дорогим косметологом в элитной клинике, где пахнет не формалином и хлоркой, а лавандой и деньгами. Где вместо трупов — ухоженные пациентки со слегка проблемной кожей, а вместо патологоанатома Штерна — приятная музыка и белые халаты с вышитыми именами.

Да, я мечтала о косметологии… И не потому, что хотела накачивать губы богатым теткам, а там не нужно надрывать спину, таская сто килограммов чужого горя. Там можно работать руками, но работать красиво, созидательно. А не таскать то, что от человека осталось. Кстати, после смерти люди, даже худые, удивительно много весят.

Но чтобы стать косметологом, нужны были деньги, очень много денег. На ординатуру, на курсы, на материалы… А у меня были только долги за общагу и макароны на завтрак, обед и ужин.

Денег не было, совсем. Стипендия уходила на проезд и макароны, а подработка в морге санитаркой была единственной возможностью не сдохнуть с голоду прямо сейчас.

Иногда я звонила домой. Бабушка плакала в трубку, говорила:

— Катенька, возвращайся. У нас тут тихо, спокойно, корова Зорька отелилась.

А мать молчала. Я знала, что она молчит, потому что ей нечего мне предложить, кроме стыда. Стыда за то, что она не может помочь. Стыда за то, что когда я уезжала, они с бабушкой продали последних двух телят, чтобы купить мне билет и необходимые вещи.

Я не могла вернуться. Просто не имела права вернуться ни с чем.

Поэтому я таскала трупы. Мыла полы в прозекторской. Фасовала лекарства в ночную смену. Училась, спала по три-четыре часа в сутки. И каждый день, засыпая на жесткой общажной кровати, я повторяла: «Потерпи, Катюха. Еще немного. Скоро ты получишь диплом, а там глядишь и получится стать если не косметологом, то хоть помощником. Скоро все будет иначе…»