⸸ Непокорный трофей для Дракона-завоевателя ⸸

46. Суд Завоевателя

Холодный ночной ветер бьет в лицо, играя моими волосами, пока Завоеватель несет меня на руках. Мощные взмахи его гигантских крыльев разрезают воздух, и уже через несколько мгновений мы плавно, но тяжело приземляемся во внутреннем дворе Академии, прямо у края дымящегося провала.

Здесь уже вовсю кипит работа. Вокруг снуют гвардейцы Сальватора, закованные в черную сталь, и суетятся лекари в белых мантиях. В ночном воздухе густо пахнет гарью, озоном и едкой каменной пылью.

Мои ноги касаются земли, но я едва стою — чудовищное напряжение и потеря сил дают о себе знать. Однако Кейран не отпускает меня ни на миллиметр.

Его сильная, горячая рука ложится мне на талию, прижимая к своему боку. В этом жесте столько первобытной защиты и негласного права, что все присутствующие во дворе, едва завидев нас, мгновенно склоняют головы.

Прямо к нам, запинаясь о каменную крошку, спешит Архимаг Валериус.

Он выглядит так, словно постарел на десять лет за одну ночь. Он в ужасе переводит взгляд с разрушенных подземных лабораторий на нас, осознавая катастрофические масштабы того, что творилось у него прямо под носом.

— Мой Лорд! — голос Архимага дрожит, когда он останавливается в нескольких шагах от нас. — Что здесь произошло?! Кто стоял за всем этим безумием?

Сальватор даже не удостаивает Архимага вниманием. С небрежным, полным ледяного презрения жестом он бросает прямо к ногам Валериуса серебряную маску.

Маска со звоном бьется о брусчатку.

— Твоя правая рука, Архимаг, — голос Завоевателя звучит негромко, но от этого смертоносного, рычащего тона у меня по спине бегут мурашки. — Декан Рихтер оказался создателем Черной Гнили и чудовищем, годами ставившим опыты на людях.

Архимаг в ужасе. Он трясется всем телом, опуская побитый взгляд и безоговорочно признавая свою вину.

В этот момент двео широкоплечих гвардейцев выволакивают на брусчатку человека и грубо швыряют его прямо к нашим ногам.

Бруно.

Мой бывший муж жалок. Его роскошный камзол превратился в грязные лохмотья, лицо перемазано сажей, а в глазах плещется животный, липкий ужас. Он ползает в пыли, а когда поднимает взгляд и видит меня в объятиях Дракона, то захлебывается слезами.

— Аделина! — скулит он, пытаясь подползти ближе, но гвардеец бьет его древком копья по рукам. — Аделина, умоляю тебя! Скажи ему! Скажи, чтобы он меня не убивал! Мы же были семьей! Вспомни наши былые чувства, вспомни, как мы были счастливы! Заступись за меня!

Я смотрю на него сверху вниз.

Раньше один его вид вызывал во мне жгучую обиду, страх и отчаяние. Но сейчас… я заглядываю в себя и нахожу там лишь звенящую пустоту. Ни ненависти, ни злобы, ничего. Только глухое равнодушие.

Этот жалкий трус больше не имеет надо мной ни капли власти.

— У нас никогда не было семьи, Бруно, — тихо, но твердо произношу я, и мой голос разносится над затихшим двором. — Ты сам всё уничтожил.

Сальватор, почувствовав мое состояние, чуть крепче сжимает пальцы на моей талии, даря поддержку, и бросает на графа полный презрения взгляд.

— Превратить его в пепел было бы слишком большой милостью, — чеканит он свой приговор. — Лишить его титула, отобрать земли и заковать его в те самые антимагические кандалы, которые он надевал на мою Истинную.

Глаза Бруно расширяются от животного ужаса, но Завоеватель еще не закончил.

— А потом, отправить на пожизненные работы в самые глубокие и темные шахты. Пусть до конца своих ничтожных дней глотает каменную пыль и помнит, на кого посмел поднять руку.

— Нет! Нет, лучше убейте! Сжальтесь, убейте меня! — истошно вопит Бруно, срывая голос, когда гвардейцы вздергивают его на ноги. Но его крики тонут в ночи, пока его уволакивают прочь с глаз долой.

Справедливость свершилась. Но я не успеваю даже выдохнуть, как мой взгляд цепляется за носилки, стоящие неподалеку в окружении суетящихся целителей.

На них лежит Летиция.

И она… умирает. Темный ритуал, который мы прервали, потребовал свою плату, и теперь магия забирает свое, вытягивая из нее жизненные силы. Ее кожа приобрела серый, пепельный оттенок, дыхание срывается на сиплый хрип. Ей мучительно больно.

Один из целителей поворачивается к Валериусу и обреченно качает головой:

— Боюсь, что мы ничего не можем сделать. Она не доживет до рассвета... и ребенок внутри нее тоже.

Кейран равнодушно скользит взглядом по умирающей женщине. Для него она — просто мусор, соучастница преступления.

— Унесите ее в лазарет, пусть умрет там, — холодно бросает он гвардейцам.

Двое солдат уже делают шаг к носилкам, но я вдруг подаюсь вперед, вырываясь из объятий Сальватора.

— Стойте! — мой голос срывается, но звучит достаточно громко, чтобы все замерли.

Я подхожу к носилкам и смотрю на женщину, которая спала с моим мужем. Которая хотела выкачать мою магию, чтобы родить дракона.

Внутри меня разворачивается жестокая битва между горькой обидой и простой человечностью.

Летиция с трудом приоткрывает мутные глаза и смотрит на меня. В ее взгляде нет ни злобы, ни триумфа. Только бесконечный, животный страх и боль обманутой, сломанной женщины.

Я вспоминаю ту единственную слезу, которая скатилась по ее щеке в подземелье, когда она поняла, что Бруно использовал ее так же как и меня.

«Если я сейчас отвернусь... — с ужасом думаю я, сжимая руки в кулаки. — Если я позволю ей умереть на моих глазах вместе с невинным ребенком, пока сама стою в безопасности, в объятиях победителя... чем я буду лучше Бруно? Чем я буду отличаться от того же Рихтера, для которого чужие жизни были лишь расходом?».

Я мягко, но решительно высвобождаюсь из рук Сальватора и делаю шаг вперед, преграждая путь гвардейцам.

— Аделина, — в голосе Завоевателя слышится глухое, предупреждающее рычание. Он не понимает меня. — Отойди. Она получила то, что заслужила.

Я оборачиваюсь к нему. Мое сердце бешено колотится, но взгляд остается твердым.