⸸ Непокорный трофей для Дракона-завоевателя ⸸

Эпилог

Полгода прошло с того момента, как моя жизнь разделилась на «до» и «после».

Я стою у огромного стрельчатого окна в родовом замке Ферненов, подставляя лицо теплым, ласковым лучам солнца.

Легкий ветерок играет подолом моего платья из глубокого, изумрудного шелка. Я больше не кутаюсь в безликие, серые балахоны. Мое левое плечо открыто, и золотая вязь метки у всех на виду.

Я перевожу взгляд на массивный дубовый стол, заваленный чертежами. Мой дар артефактора служит созиданию. Изо дня в день я лично курирую восстановление западных шахт.

Мои очищающие артефакты, в которые я вкладываю всю свою серебряную магию, постепенно выжигают из земли все следы Черной Гнили. Я облагораживаю эти территории, сажаю там новые леса.

Я хочу, чтобы земли моего дома больше ни у кого и никогда не ассоциировались со смертью, ужасом и карантинными кострами.

А еще… я хочу, чтобы они были достойны моего Завоевателя.

Губы сами собой растягиваются в счастливой улыбке, когда я вспоминаю события последних месяцев.

Опираясь на свою непобедимую армию, стоящую у границ, и на неопровержимые доказательства из вскрытой лаборатории Рихтера, Кейран, как Лорд автономного Северного Предела, бросил Императору в лицо жесткий ультиматум.

Он потребовал полного раскрытия всех архивов по Гнили и выдачи каждого, кто был причастен к экспериментам Рихтера.

Империя, ослабленная внутренними распрями и до ужаса боящаяся первобытной мощи Дракона, сдалась без боя.

Двор дрогнул.

Чтобы сохранить свои жалкие жизни и подобие власти, аристократы сами принесли Сальватору на блюдечке всех «замазанных» соучастников. Мой муж нагнул Корону, поставил ее на колени, не пролив ни единой капли крови своих солдат.

Одно его имя теперь вызывает в столице священный трепет.

Тихий стук в дверь вырывает меня из размышлений.

— Войдите, — отзываюсь я.

На пороге появляется Архимаг Валериус. Он похудел, в его волосах прибавилось седины, но он сохранил свой пост, сумев доказать свою абсолютную непричастность к делам Рихтера. Сейчас он с уважением склоняет голову.

— Миледи Аделина, — мягко произносит он, подходя ближе. — Я принес то, что обещал. Мы нашли это в тайнике вашего батюшки.

Он протягивает мне небольшую, потертую книжку в кожаном переплете. Личный дневник моего отца.

Мои пальцы дрожат, когда я беру его в руки. Я открываю сухие страницы, исписанные знакомым, размашистым почерком, и по мере того что я там читаю, мои глаза наполняются горячими слезами.

С каждой строчкой у меня с плеч будто срываются тяжелые камни. Мой отец не был трусом, он не прятался от правды. Он давно догадывался, что Гниль — это рукотворная гадость. Он знал, что за ней стоит кто-то из приближенных Двора, и подозревал, что Рихтер может быть как-то связан с этим.

Вот почему в последние годы он так часто посещал Академию! Он собирал доказательства, надеялся решить все сам.

Отец отчаянно пытался балансировать на краю пропасти. Он понимал: одно неосторожное слово, одна уступка Сальватору и Империя рухнет в пучину гражданской войны. Отец понимал, что его решения спорные, противоречивые и местами слишком жесткие, но он не мог вести себя иначе. На кону стояло слишком многое.

Слеза капает на пожелтевшую страницу, размывая чернила. Мне больно от того, какую тяжесть он нес на своих плечах в одиночку, но эта боль — светлая. Мой защищал и меня и свой дом до последнего вздоха.

Я закрываю дневник, прижимая его к груди. Я прощаю его. Окончательно и бесповоротно.

— Аделина! — дверь кабинета распахивается без стука, и внутрь ураганом влетает Мира.

Она буквально светится от счастья, ее волосы растрепаны, в глазах абсолютный восторг. Я смеюсь, смахивая слезы, и раскрываю ей объятия.

Женская дружба, прошедшая через ад, победила всё. Как только Сальватор утвердил мою власть, первым моим приказом было обеспечить Миру своей собственной артефакторской мастерской. Теперь у моей подруги есть высокий статус, лучшее в Империи оборудование, щедрое жалование и, самое главное, — абсолютная безопасность под моим крылом.

— Мы закончили стабилизатор для третьей шахты! — радостно щебечет она, обнимая меня. — Это просто невероятно!

Я радуюсь вместе с ней, чувствуя, как жизнь возвращается в эти стены.

Но, чтобы двигаться в светлое будущее, мне нужно было закрыть последнюю, самую тяжелую дверь в свое прошлое.

***

Отдаленный, затерянный в горах монастырь встречает меня звенящей тишиной и запахом ладана.

Я тихо открываю тяжелую деревянную дверь и переступаю порог скромной, аскетичной кельи.

У окна, кутаясь в грубую шаль, сидит женщина. Мое сердце невольно сжимается от жалости. В этой сгорбленной, сломленной старухе с редкими волосами и глубокими морщинами на лице уже невозможно узнать ту надменную Летицию, которая когда-то пыталась отнять мою жизнь.

В ее иссохших, слабых руках, мирно сопит крошечный младенец. Мальчик-полукровка. Услышав мои шаги, Летиция поднимает голову.

В ее выцветших глазах вспыхивает узнавание, а затем острая боль.

— Аделина… — ее голос звучит как шелест сухой листвы. — Ты пришла…

Она крепче прижимает к себе ребенка и вдруг, задыхаясь, опускается передо мной на колени прямо на холодный каменный пол.

— Прости меня… боги, если бы я только могла всё вернуть! — отчаянно плачет она, — А теперь…

Она смотрит на лицо спящего малыша, и в ее взгляде вспыхивает такая дикая материнская тоска, что в груди все переворачивается.

— …теперь, я понимаю, что не доживу до того дня, когда он станет юношей, — всхлипывает Летиция. — Мое время уходит. Я оставлю его совсем одного в этом жестоком мире… пожалуйста… не мсти ему…

Я смотрю на Летицию и не чувствую ни капли торжества.

Я делаю шаг вперед и мягко, но решительно накрываю своей ладонью ее дрожащее, иссохшее плечо. Летиция вздрагивает, поднимая на меня глаза, полные слез и страха.