(не)послушная студентка для строгого профессора

Глава 1а Симона Плохие девочки рискуют

Я снова опаздываю. Когда я проскальзываю в аудиторию, все взгляды прикованы к доске. Профессор Томас уверенными взмахами маркера выводит: МЕЛВИЛЛ. Его широкая спина бугрится мышцами под синей рубашкой, темные волосы блестят в свете ламп. Девчонка в трех рядах от меня громко вздыхает — Томас чертовски притягателен.

Падаю на сиденье в заднем ряду и скрещиваю ноги. Короткая плиссированная юбка ползет вверх, а тесная футболка выгодно подчеркивает грудь. Все здесь знают, зачем записываются на этот курс, и дело вовсе не в американской литературе XIX века.

Дело в самом профессоре. Лиам Томас. Тридцать пять лет, синие глаза, скрывающие холодную тайну, и грудь профессионального регбиста. Я знаю: провалю курс — потеряю стипендию и вернусь в свой пыльный Техас. Но прямо сейчас я думаю лишь о том, что хочу перехватить его взгляд. Хочу, чтобы он смотрел на меня так же, как на свой затрепанный томик «Моби Дика».

— Почему Моби Дик белый? — ровным, низким голосом спрашивает он.

В аудитории повисает вязкая тишина.

— Макколл? — он пронзает меня взглядом.

Я выпрямляюсь.

— Мелвилл использует белый цвет как символ двусмысленности. Невинность, но в то же время — пустота. Кит — это всё и ничего.

Томас медленно кивает и идет по проходу. Он останавливается прямо у моей парты. Его близость ощущается как рука, мягко, но властно сжавшая мое горло.

— Верно. Вы согласны, мисс Макколл, что ужас — это нехватка чего-то? Или, наоборот, избыток?

— И то, и другое, — сухо отвечаю я.

Он смотрит на меня на секунду дольше положенного. Мои щеки горят.

С первого ряда встревает Виктория (или Вероника?) — местная звезда с платиновыми наращенными волосами. Она выдает теорию о том, что одержимость Ахава и гарпуны — это метафора сексуального подавления и проникновения. Томас вежливо осаживает ее и снова поворачивается ко мне.

— А вы как думаете, Макколл? Охота на кита — это про секс?

У меня пересыхает во рту. Он говорит только со мной.

— Я думаю, это про одержимость. Насилие желания получить то, что тебе недоступно. То, что сжирает тебя изнутри.

Уголок его губ едва заметно дергается вверх.

— Хорошо сказано.

Остаток лекции я тону в звуках его голоса. Когда пара заканчивается, студенты пулей вылетают в коридор. Я неспешно собираю вещи, позволяя юбке задраться еще на дюйм.

— Мисс Макколл. На пару слов, — бросает Томас, агрессивно стирая с доски.

Я замираю. Дождавшись, пока аудитория опустеет, подхожу к его столу. Сердце колотится где-то в горле.

— Вы не сдаете работы, мисс Макколл, — он смотрит не моргая. — Есть причина?

— Навалилось слишком много всего.

— Вы умнее, чем думаете. У вас есть голос. Не тратьте его впустую.

Он опирается руками на стол, наклоняясь так близко, что я вижу серебристые проблески седины в его щетине. Я задерживаю дыхание. Секунду мы смотрим друг на друга, и в воздухе повисает безмолвное понимание. Или предупреждение.

— До следующей недели, — он выпрямляется, разрушая магию момента.

Я хватаю учебники дрожащими руками и вылетаю в коридор. Я завязла слишком глубоко.

На следующей неделе я прихожу рано. Занимаю свое место на галерке. Ноги скрещены, юбка задрана — я снова всё контролирую.

Аудитория заполняется. Томас пишет на доске тему дня: ОДЕРЖИМОСТЬ. Сегодня он без пиджака, рукава закатаны. Чертовски горяч.

Лекция начинается. Виктория на первом ряду картинно потягивается, выпячивая свою необъятную грудь. Мужская половина аудитории пускает слюни. Внутри меня вспыхивает первобытный азарт. Если это соревнование, я здесь не для того, чтобы проигрывать.

Я жду, пока Томас начнет мерить шагами пространство у доски. Ловлю его взгляд и не отпускаю. Вызов брошен. Я медленно, играючи накручиваю светлый локон на палец. Добавляю легкую, дерзкую улыбку — я знаю, что делаю, и это опасно для нас обоих.

Его ритм сбивается на долю секунды.

Я повышаю ставки. Беру розовый карандаш с обгрызенным ластиком и зажимаю его губами. Не грызу — просто дразню кончик языком.

— Божественная злоба… — Томас запинается. На его шее проступают красные пятна. — Мелвилл имеет в виду… судьбу.

Он судорожно вцепляется в трибуну. Я сдвигаюсь на край стула и раздвигаю ноги — ровно настолько, чтобы ему было видно. Я надела стринги специально для этого, но сейчас жалею, что вообще не сняла их. Мои бедра обнажены. Никто из студентов не видит меня, кроме него.

Я перехожу к главному блюду.

Сдвигаю бедра еще шире. Воздух холодит мою разгоряченную, влажную киску.

Томас замолкает на полуслове. Повисает мертвая тишина. Он дрожащими руками перебирает конспекты, но его взгляд жадно прикован ко мне.

— Одержимость… — хрипит он, и это больше не имеет отношения к книге. — Это голод. Неспособность отпустить. Ахав жив, потому что хочет чего-то так сильно, что это сжигает его.

Мои щеки полыхают, но я не отвожу глаз. Моя киска сочится влагой от его внимания, розовые складочки блестят в полумраке заднего ряда.

Звонок звенит как спасение. Томас остается у трибуны, словно физически сдерживая себя, чтобы не броситься ко мне. Я ухожу последней. Одариваю его откровенным, победительным взглядом и выплываю в коридор.

Мои ноги дрожат. Я победила.

На следующую лекцию я опаздываю специально. Я хочу, чтобы он почувствовал мое приближение еще до того, как увидит.

Моя юбка сегодня короче здравого смысла, а под тонким белым топом отчетливо проступает розовое кружево лифчика. Томас вздрагивает, когда я вхожу. В его глазах вспыхивает тот самый голод, которого я добивалась.

Я сажусь. Он пытается вести лекцию, рассказывая о границах и пределах личности, но его голос скачет. Я снова беру карандаш. Чистый, нетронутый. Обвожу им губы.

Затем опускаю руку под парту.

Я без трусиков. Оставила их в туалете. Я раздвигаю ноги, скользя карандашом по внутренней стороне бедра. Томас вызывает студента читать отрывок, но сам глаз с меня не сводит.