Непозволительные удовольствия

1.1

Мой маленький нежный мышонок, мне страшно.

Здесь я оставляю тебя. Но о чём ты можешь думать сейчас, когда твои реснички так вздрагивают, и ты ловишь тусклым взглядом складки на своей выцветшей синей юбочке, тревожно перебирая их пальцами? Бормочешь себе под нос о нашем с тобой будущем, удерживая в грудной клетке всхлипы, и не поднимая на меня взгляд серых блестящих от детских слёз глаз, говоришь слишком по-взрослому: “Я буду ждать, когда всё наладится, Мишель”. Я вынуждена оставить тебя здесь, мой маленький комочек тревоги, но от этого ты будешь ещё самостоятельнее и рассудительнее. Случись что, я не смогу отгородить тебя от опасности узнать этот мир с его худшей стороны... Хотя, куда уж хуже ― лишь если я вернусь к тебе ни с чем.

Когда они умерли, я едва успела закончить школу. С разницей в возрасте в восемнадцать лет и моей худощавой фигурой ты и я походили на залетевшую восьмиклассницу с младенцем на руках. В моих руках оказалось твоё будущее, мышонок. В руках девушки, у которой в этой жизни лишь и был аттестат об окончании школы. И жуткая пробирающая паника: мы совсем одни с тобой на этой просторной кухне. Гремлю кастрюлями в гробовой тишине, а ты не улюлюкаешь, как все дети, а смиренно наблюдаешь, как твоя старшая сестра пытается стать подобием матери.

― Вспоминаешь их сейчас? ― Молли пробирается на мою сторону кровати, рассеивая тоскливые мысли, и запускает свою похолодевшую ладонь в мою, а я в ответ слабо её сжимаю. ― Не говори мне. Иначе я снова буду плакать...

― Мне жаль, малыш, но это всё, что в моих силах.

― Ты лучшая сестра, ― она доверительно медленно склоняет голову мне на плечо и снова говорит вещи слишком серьезные, не свойственные детям её возраста, от чего мне щимет в ребрах. ― Нет, правда! Ты так много делаешь для нас... для меня. Мишель, я обещаю, что буду гордиться тобой, чем бы это всё не закончилось! И ждать! Я уже жду, Мишель...

Я обернула её своими нетерпеливыми объятиями и вслушалась в приближающиеся шаги.

― Мишель, за тобой уже приехали, - женщина аккуратно заглянула в комнату, судя по тому, как щелкнула ручка двери, и застала меня с крепко закрытыми от надвигающихся слез глазами, целующую макушку сестры. ― Не терзай себя, милая. Молли будет под нашим присмотром сколько потребуется, ей с Лорой должно быть комфортно. Я постелила девочкам...

― Мисс Райт, посмотрите, какой у меня есть цветок! ― на восхищенном выдохе вскрикнула Молли, утерев красные глаза, и вскочила за своей сумкой, разорвав наши объятия, превращающиеся в невыносимые прощальные муки. Она отвернулась, пряча раскрасневшееся лицо, встретилась со мной взглядом на выходе, и постаралась радостно подмигнуть. Я тихо попрощалась и скрылась в проходной, ощущая, что могла бы вот-вот схватить Молли на руки и бежать отсюда.

Только бежать было некуда: апартаменты давно уже не принадлежали нам, а последние месяцы мы “пережидали” по моим немногочисленным знакомым. С работой совсем не ладилось, а новые счета об оплате, что сыпались в ящик, стали последним предупреждением, на которое я умудрялась успешно закрывать глаза. Всё ждала, что подвернется возможность реабилитироваться в глазах сестры.

Потому что я самой себе не верила, что работаю, черт возьми, танцовщицей.

Для меня эта сфера жизни с раннего детства стала отдушиной; творческая стезя, в которую я направляла все имеющиеся эмоциональные ресурсы, взрастила во мне дисциплинированного бойца в балетках, я могла бы добиться многого. И как бы я не относилась серьёзно к своему значимому увлечению, как бы я не мечтала связать свою взрослую жизнь с танцами, сейчас это кажется мне полнейшим абсурдом: творчество не приносит денег, оно лишь обманывает наши надежды иметь кров и не нуждаться хотя бы в чём-то малом. Теперь каждый раз, когда я говорю об этом, это слово будто покрывается налётом грязи и недостоенности. “Танцы”... Невозможно считать танцы серьезным заработком для девушки, не имеющей крова и образования, но с багажом ответственности за будущее ребенка. К сожалению, это всё, что я могу предложить этому миру, моей маленькой Молли.

***

Чарльз был мой давний знакомый ещё со школы. Знакомый ― настолько широкое понятие, что может вместить в себя и прохожего на улице, обмолвившегося с вами парой слов, и бывшего любовника, предававшегося с вами плотским утехам. Чарльз был совестливый знакомый. Чувствовал за собой вину в моих обманутых юных надеждах и при встрече со мной его лицо всегда выражало гадкое сожаление. От этой жалости его лицо так кривилось, что мне самой хотелось его утешить. Так утешить, чтобы он забыл дорогу в мою студию. Я вспоминаю, как последний раз мы стояли у заколоченных дверей в полудень, в жаркое пекло. У меня по вискам стекал пот: то ли от пробирающего жара, то ли от напряжения.

Из жалости к нашей с Молли сложившейся судьбе он при встрече убеждался, наверное, что не зря сделал от меня ноги, и предлагал деньги, которые я не могла позволить себе взять.

― Лучше скажи, есть ли какая-нибудь работа для меня, ― мужчина, скептически потирая небритый подбородок, пустил в мою сторону осторожный взгляд исподлобья.

― Джерарду требуются официанты в его ресторан. Но контингент там, честно говоря...

―Я согласна! Пожалуйста, Чарльз, познакомь нас сегодня же! ― мне было всё равно. Любая работа, любые деньги: мы сегодня лишились дома, Молли ещё не вернулась из школы. Я бросила понурый взгляд на заколоченную дверь, вспоминая, как ещё с утра я выходила отсюда с ощущением защищенности и небольшой уверенности в завтрашнем дне. Сейчас же возвращаться было некуда.

Мужчина невысокого роста, опрятно одетый в непримечательный серый пиджак, встретил нас с Чарльзом у входа в “Palermo” с такой же непримечательной вывеской. Вероятный Джерард неприветливо раскуривал сигаретку, смерив меня равнодушным взглядом.

― Ей очень нужна работа, Джер. Моя хорошая знакомая. Её сегодня выселили из дома... ― он безучастливо пожал руку Чарльза, потом, имитируя нотки вежливости и жалости, поздоровался со мной.