Неправильная. Эликсир ректора

8

Эйра

Дверь сестринской захлопнулась. Я прислонилась к ней спиной и прикрыла глаза. Вот так бы и осталась тут на вечность. Или две. Ноги гудели, голова раскалывалась, в глаза будто песок насыпали.

Операция закончилась, но обычные обязанности ночной медсестры, она же санитарка, никто не отменял. Пока палатный инспектор лежал в полубеспамятстве-полусне, приходя в себя после операции, пока его превосходительство отдыхал в ординаторской, я разносила зелья, которые нужно было раздать в самом начале моей смены, — и извинялась за нерасторопность. Расфасовывала те, что разнесут утром, меняла судна, мыла полы. Успокаивала старуху Грету, которой мерещились демоны в вентиляции.

Я бормотала что-то ласковое, не слушая сама себя. Смотрела на ее трясущийся подбородок, вытаращенные от страха глаза и вспоминала, как невестка Греты совала палатному инспектору невесть какими путями добытое серебро. «Ваша милость, смилосердуйтесь. Хоть на пару дней. Иначе я в петлю полезу. Она орет, дети пугаются и рыдают…»

Я не могла винить эту женщину. Жить в каморке полуподвала с тремя детьми и выжившей из ума свекровью — ад, который не вынесет никто. Неделю старая Грета пробудет у нас, ее невестка переведет дух и, может, даже выспится. А то, что мы, сестры, будем ловить демонов вместе с пациенткой… Кого это волнует? Уж точно не палатного инспектора.

Я сползла по двери на пол, опустила голову на руки. Глаза слипались, но я не боялась, что вырублюсь прямо здесь. Нервы звенели перетянутыми струнами, и я чувствовала себя ребенком, который перебесился и, не в состоянии заснуть, мучает себя и мать. Тысячу раз я видела такое у своих младших сестер — но тогда с ними справлялись няньки.

Мне сейчас нянька не полагалась.

Усталость мешалась со странным, пьянящим послевкусием. Я ассистировала на операции. Не просто подавала инструменты, а ассистировала. Магу. Настоящему. «Превосходительство» — генерал или какая-то важная шишка из академии. Надо как-нибудь потом узнать, кто это. Просто интереса ради.

Даже я, почти ничего не знающая, понимала — он был великолепен. И страшен. Не своей силой — мой отец тоже был сильным магом. Но этот…

Все было неправильно.

Боевые заклинания — это стихия, выпущенная на свободу, грубая мощь, способная сносить города. Поэтому боевики всегда смотрят на остальных, «мирных», сверху вниз, с высоты своего разрушительного величия.

Но любой грамотный целитель лишь скривится, если боевой маг начнет хвастаться резервом: сила есть — ума не надо. Приложение сил целителя — микроуровень. Там, где жизнь держится на ионных каналах, молекулярных связях и тому подобных вещах, нужна ювелирная точность.

Применить боевую магию к человеческому телу — все равно что пытаться провести операцию на глазу секирой палача. Одно неловкое движение, один лишний квант энергии — и пациент мертв.

Но у превосходительства получалось.

Вакуум, который при малейшей ошибке заставил бы кровь вскипеть, а альвеолы — лопнуть в клочья, бережно, словно невидимыми ладонями, расправлял легкие, заставляя их дышать.

Разрушительный импульс, предназначенный крушить камень, распылил металл, не оставив на живой, пульсирующей рядом плоти даже ожога.

Это впечатляло до дрожи. До липкого, иррационального, животного ужаса.

«Хорошие руки», — сказал он.

Губы сами собой растянулись в глупой улыбке — и тут же левую скулу прострелило болью.

Кряхтя, я поднялась. Уперлась в стену ладонями по обе стороны от зеркала, уставилась в мутное стекло.

Мать моя женщина…

Фингал выглядел шедеврально. Веки-вареники, багрово-фиолетовая щека, вздувшаяся, будто за нее засунули кулак.

С таким украшением меня не пропустят в академию дальше КПП. Уборщица должна выглядеть скромно и прилично, а не как после пьяной драки в борделе. И что мне делать?

Я зажмурилась, вспоминая строчки из учебников. Целитель — не цирковой фокусник, который достает кролика из шляпы. Он работает с физиологическими процессами, а я почти ничего не знала. Лишь то, что сумела понять и запомнить из книг в отцовской библиотеке. Я накрыла синяк ладонью.

Холод — сжать расширенные сосуды. Ферменты — разрушить клетки уже вылившейся крови, превратив в «бульон», который будет проще вывести. Я зашипела сквозь зубы: на скулу будто плеснули кислотой, и одновременно она зачесалась, дико, так что хотелось соскрести кожу до костей.

И самое поганое — выгнать все это через лимфатические сосуды. Я вцепилась зубами в ладонь, чтобы не заорать на всю больницу. В кожу вонзились тысячи невидимых раскаленных иголок, под челюстью заныли лимфоузлы — то, что они должны были фильтровать неделю, я заставляла прогнать за пять минут.

Когда пелена перед глазами рассеялась, из зеркала на меня снова смотрела я. Серая от недосыпа и боли. Но я, а не жертва трактирной потасовки.

Взгляд упал на часы, отражавшиеся в зеркале поверх моей головы.

Я выплюнула ругательство и вылетела из сестринской.

Если я не вымою коридор и кабинет ректора до того, как хозяин явится на работу, у Нелли будут проблемы. Огромные проблемы. И у меня тоже.

Я летела, перепрыгивая через лужи и выбоины в мостовой, рискуя переломать ноги, которые и так едва держали.

Ветер свистел в ушах, выбивал слезы из глаз, но я не останавливалась.

В голове, как метроном, стучало: «Успеть. Успеть. Успеть».

Кажется, это стало девизом жизни нашей семьи в последнее время. Успела ли Лейн добежать до аптеки? Не напился ли Стривс к концу дня, как это за ним водилось, и не закрыл ли ее раньше времени?

Как там Миранда?

Я знала правду.

Слишком хорошо ее знала. Синяя настойка не лечит. Это кое-как очищенное растительное обезболивающее, смешанное с блокатором магии. Оно снимает боль, да. Может дать Миранде несколько спокойных ночей. Шанс переждать приступ. Организм не может бунтовать вечно — и рано или поздно магия устанет сжигать носителя. На какое-то время. Потом все начнется сначала, но это потом. И настойка давала возможность Миранде не сойти с ума от боли.