Неправильная. Эликсир ректора

15

Миранда всхлипнула. Кирста прижала ее к себе.

Лейн смотрела под ноги. На разбросанную еду. На куски багета в пыли, на расколовшийся сыр, на все то, что она так гордо принесла в дом. На разрушеннуюнадежду на хоть один спокойный, сытый день.

Что-то в ее лице изменилось.

— Ты... — Голос сорвался, стал хриплым. — Ты смела. Еду. На пол.

— Я не позволю...

— Ты швырнула еду на пол?! — Лейн заорала так, что Мира зажала уши ладошками. — Мы голодаем! Мира болеет! А ты смела на пол... Не хочешь жрать — не жри, но мы в чем виноваты? В том что у тебя нет ума — одна гребаная...

— Не смей так со мной разговаривать!

— А что ты сделаешь?! — Лейн шагнула к матери, та отшатнулась. — Что?! Ударишь? Давай! Эйре отец врезал так что…

— Заткнись! — воскликнула я.

Лейн, кажется, не услышала.

— Выгонишь? Так я и сама уйду! Все лучше чем жить с матерью, которой ее гордыня дороже детей!

— Что ты несешь!

— Что Я несу? Что ты несла, когда отец обвинил тебя в измене! Как оскорблялась, когда он потребовал экспертизу! Ума не хватило подумать, что он специально тебя на это развел — а ты, дура, повелась! Как он и хотел — чтобы весь мир считал тебя шлюхой а Миру — незаконно..

— Заткнись! — заорала я, разворачивая Лейн к себе за плечо.

— Что?! — она попыталась меня отпихнуть. Ее глаза пылали злостью.

Я ткнула пальцем в Миру. Малышку Миру, которая сжалась в комок в объятьях Кирсты, закрыв уши, но все равно слышала. Слышала, что она — незаконная. Что из-за нее родители развелись. Что она — причина всего этого кошмара.

Лейн запнулась. Посмотрела на сестренку. Зажмурилась, явно пытаясь удержать слезы.

— Вы все тут... — Она сглотнула, сжала кулаки. — Гнийте. Со своей гордостью. Я ухожу к Брану. Прямо сейчас.

Она развернулась и ушла в комнату девочек.

Мать стояла, тяжело дыша. Пальцы дрожали.

Я подошла к ней, обняла за плечи — жесткие, напряженные, будто деревянные.

— Мам, пойдем.

Она не сопротивлялась. Позволила увести себя в спальню. Я усадила ее на кровать. Мать опустила голову на руки.

— Она не понимает, — прошептала она. — Если мы откажемся от принципов, что у нас останется?

«Жизнь, — подумала я. — У нас останется шанс не сдохнуть с голоду прямо завтра. Если это не принцип, то я не знаю, что тогда принцип».

Но вслух я ничего не сказала. Просто прикрыла за собой дверь.

Тогда, пять лет назад, мне было тринадцать. Лейн — на год меньше.

Мы, прижавшись друг к другу, сидели на лестнице в особняке — огромном особняке, который считали своим домом. Снизу доносились голоса.

— В моем роду, — говорил отец ровным, холодным голосом, — никогда не было подобных отклонений. В твоем тоже. Медики подтверждают — это наследственное. Значит, ребенок не мой.

— Как ты смеешь?! — Голос матери срывался на крик.

— Я требую генетической экспертизы.

— Я не позволю тащить мою дочь в лабораторию, как подопытное животное! Я не позволю тебе усомниться…

— Значит, тебе есть что скрывать.

Мы с Лейн переглянулись. Что происходит?. Мама не изменяла ему! Мира — его дочь, конечно же, как может быть иначе!

Но мы были детьми. Много позже мы поняли, что отец все рассчитал. Он прекрасно знал: мать откажется. Ее гордость не позволит ей согласиться на экспертизу, чтобы отстоять свою верность..

Отец прекрасно знал: ее отказ станет для всех доказательством вины.

Люди, которые еще вчера считали за честь быть принятым в ее гостиной, отвернутся. Будут шептаться за спиной. Перестанут присылать приглашения. Закроют двери.

А отец выйдет из этого героем. Благородным мужем, которого предала неверная жена. Который великодушно позволил ей забрать все свои подарки и до сих пор содержал детей несмотря на то, что не мог быть уверен, что это его дочери. Кто ж виноват, что она не умеет обращаться с деньгами? Первые годы мы действительно жили так, будто ничего не изменилось. Няньки. Повара. Богатый дом.

Первые годы.

Отец получил то, что хотел: свободу жениться снова, искать наследника, не запятнав свою репутацию.

А мы... Нас вышвырнули из того дома кредиторы, когда оказалось, что мать не может выплатить долги. Все, что у нас осталось, — эта каморка и гордость.

Которая сломала нашу мать.

Я вернулась на кухню.

Лейн раскрыла сундук, который служил заодно лавкой и постелью — и свирепо запихивала вещи в холщовый мешок. Юбка, смятая рубашка, гребень. Ее руки тряслись.

Кирста все еще обнимала Миру. Что-то тихо шептала ей, гладила по волосам. Сона стояла у стены, обхватив себя руками, и выглядела куда старше, чем положено в двенадцать лет. И только Тильда деловито собирала с пола еду. Она ненавидела скандалы. Но почему-то единственная из всех нас умудрялась оставаться здравомыслящей, когда стены сотрясались от криков.

Надо успокоить Миру. Помочь Кирсте. Объяснить Соне. Все это — одновременно, хоть разорвись.

Но сейчас — сейчас Лейн уйдет. И ее бунт может очень плохо закончиться.

Я шагнула к ней и схватила за руку.

— Лейн, подожди.

— Отпусти! — Она дернулась, но я не отпустила.

— Ты помнишь Ингу? С соседнего двора?

Лейн вздрогнула.

Инга. Хорошенькая, веселая девушка. Год назад встречалась с подмастерьем кузнеца. Он обещал жениться. Она поверила. Отдалась.

Через три месяца он женился на дочери своего мастера. А Инга осталась с животом. Родила в городском приюте. Ребенка забрали.

Сейчас она стирает белье в публичной прачечной. Руки вечно красные от щелока, а взгляд такой, будто перед ним только бесконечная куча чужого белья.

— Бран не такой, — прошептала Лейн, но голос дрогнул.

— Откуда ты знаешь?