Неправильная жена виконта.

Пролог.

Пролог

Париж в тот вечер был слишком красив, чтобы его любить спокойно.
Он сиял после короткого дождя, как дорогая витрина, которую только что протёрли мягкой тряпкой и выставили под правильный свет. Мокрая брусчатка возле площади Вогезов ловила огни фонарей и возвращала их обратно — золотыми полосами, дрожащими пятнами, жидким янтарём под подошвами. С узких балконов свисали горшки с геранью, в открытом окне третьего этажа кто-то играл на пианино что-то лёгкое и чуть печальное, внизу пахло кофе, мокрым камнем, сладким тестом и чужими духами, которыми здесь, казалось, пропитывался даже воздух.
Снежана любила Париж так, как любят не идеальное место, а своё.
Не как туристка, ахавшая на каждом мосту, не как восторженная дурочка, готовая часами фотографировать круассан так, будто это не круассан, а явление Девы Марии. Она любила его сердито, жадно, со знанием дела. Любила его утренний серо-голубой холод над Сеной, скрип тяжёлых дверей в старых домах, узкие кондитерские, где можно было разориться на один пирожок и быть при этом абсолютно счастливой. Любила, как парижские старухи смотрели так, будто у них был личный патент на хороший вкус. Любила, как в апреле каштаны вдруг решали, что миру ещё можно дать шанс. Любила даже его высокомерие.
Потому что сама знала, что такое — выглядеть недостаточной.
Она стояла перед зеркалом в гримёрке, под жестоким белым светом ламп, и с выражением профессионального презрения рассматривала собственное лицо. На столике перед ней лежали коробочки, кисти, спонжи, палетки, баночки, заколки, салфетки, тюбики и маленькие бархатные подушечки для украшений. На стене висели референсы съёмки: крупные планы женских рук в кольцах, линия шеи, ключицы, тонкие запястья, браслет на щиколотке, серьги, ожерелья, металл, жемчуг, бриллиантовая пыль. Ни одного портрета целиком.
Это многое говорило о карьере Снежаны.
— Не двигайся, — сказала визажистка, тоненькая нервная брюнетка по имени Адель, и прижала пальцем подбородок Снежаны. — Я ещё не закончила маскировать вот здесь.
— Где «вот здесь»? — невинно уточнила Снежана. — На моей трагической судьбе или на прыще, который, как и все мужчины в моей жизни, появился внезапно и в самый неподходящий момент?
Адель фыркнула, но руку не убрала.
— Если бы у тебя был характер помягче, тебя бы чаще брали в бьюти.
— Если бы у меня были другие скулы, меня бы брали в бьюти. А характер тут вообще подарок человечеству.
— Эгоистичный подарок.
— Но красиво упакованный.
Она улыбнулась своему отражению, и на секунду даже под плотным слоем базы проглянула та самая девчонка, которую в школе называли то «молью», то «селёдкой», то «карандашом на ножках». Потом в университете стало чуть интеллигентнее, но не добрее: «интересная внешность», «нестандартный типаж», «при правильной подаче может смотреться». Это «может» она запомнила отлично. Ей всё детство и юность говорили, что она «может». Может стать красивой, если научится краситься. Может быть заметной, если похудеет ещё чуть-чуть. Может нравиться, если перестанет отвечать так, как будто у неё в языке встроено лезвие.
Она не стала.
То есть, похудела, конечно. Ещё как. На нервной почве, на амбициях, на кофе и упрямстве. На бессонных курсах, кастингах, отказах, дешёвых комнатах, подработках и бесконечном ощущении, что мир похож на закрытый клуб, куда её пускают через чёрный вход и только при условии, что она будет молчать и хорошо держать спину.
Зато у неё были руки.
Длинные пальцы, красивый изгиб кисти, тонкие щиколотки, ровная шея, ключицы, на которых ожерелья выглядели так, будто всегда были рождены именно для этой кожи. Не для её лица, не для её фигуры целиком — именно для этих отдельных, полезных частей. И индустрия, как голодная и довольно циничная тётка, немедленно это поняла.
«Вы очень интересны для ювелирки».
«Нам нужны руки».
«Потрясающая линия шеи».
«Лицо прикроем волосами».
«На общий план не рассчитывайте, но детали у вас роскошные».
О да. Детали у неё были роскошные. Целиком — нет. Очень жизненная метафора, между прочим.
— Снежа, — заглянула в гримёрку менеджер съёмки, высокая рыжая француженка с голосом женщины, которая двадцать лет подряд командовала всеми и по ошибке не стала маршалом, — через семь минут на площадку.
— Если мир подождал меня двадцать восемь лет, то ещё семь минут точно выдержит, — отозвалась Снежана.
— Мир выдержит. Клиент — нет.
— Клиенты вообще очень ранимые существа. Им бы в теплицу.
Менеджер закатила глаза и ушла. Адель добила ей тон, подсветила скулы, аккуратно уложила волосы так, чтобы они спадали на одну сторону и открывали шею, закрепила тонкую заколку с жемчужной нитью, отошла на шаг и одобрительно цокнула языком.
— Вот. Сейчас ты стоишь своих денег.
— Только сейчас?
— Сейчас — особенно.
Снежана встала, поправила халат и мельком взглянула на телефон. На экране было два непрочитанных сообщения от матери, одно от отца и одно голосовое от подруги Клары.
Мама: «Ты ела?»
Папа: «Если этот ювелир снова будет распускать руки, напомни ему, что я всё ещё умею смотреть так, что послы теряют дар речи».
Клара: «Если ты сегодня после съёмки откажешься выйти из своей раковины и пойти со мной на ярмарку, я приеду лично и вынесу тебя в пальто. Я серьёзно».
Снежана улыбнулась.
С родителями у неё была та редкая, почти неприличная по нынешним временам удача, о которой не говорят вслух, чтобы не сглазить. Её любили. Не удобную, не правильную, не «перспективную» — её. С её язвительностью, бессонницей, бесконечными экспериментами с тестом на кухне, резкими ответами, странным упорством и болезненным желанием хоть раз в жизни почувствовать себя значимой не только в кадре по локоть.
Оба родителя были дипломатами. Настоящими, не в бытовом смысле. Отец — сдержанный, подтянутый, с тем сухим обаянием мужчин, которые умеют молчать так, что это работает сильнее любого монолога. Мать — тонкая, безупречная, с великолепной осанкой и глазами, в которых при желании можно было заморозить целую делегацию. Они прошли полмира, пожили в нескольких столицах, спорили на кухне о международных соглашениях, о вине, о старых фильмах и о том, кто лучше готовит блины — русская бабушка Снежаны или парижский шеф из модного ресторана, который брал за один десерт столько, сколько их бабушка считала пригодным для нормальной семейной жизни на месяц.
Побеждала, разумеется, бабушка. Посмертно и безапелляционно.
Снежана выросла среди разговоров о странах, границах, нюансах формулировок, оттенках смысла и цене человеческой глупости на международном уровне. Она с детства умела слушать, замечать паузы, считывать чужое раздражение по движению челюсти и выбирать слово так, чтобы оно сработало точнее пощёчины. Поэтому и пошла на дипломатическое направление. И даже окончила его блестяще.
Только дипломы не всегда побеждают зеркала.
На собеседованиях её хвалили. На стажировках отмечали. Её память, её язык, её способность импровизировать, её хладнокровие, её аналитический ум — всё было при ней. Но рядом всегда оказывалась девица с фарфоровым профилем, идеальной улыбкой и папой, который знал нужного человека. Или мужчина, который вежливо рассматривал её резюме, а потом так же вежливо советовал «немного смягчить подачу». Она смягчала. Мир всё равно предпочитал тех, кто вызывал меньше опасений.
Так что однажды она психанула и пошла на кастинг моделей для украшений — просто назло всему человечеству. А человечество, мерзко ухмыляясь, вдруг открыло ей дверь.
Не ту, о которой она мечтала, но всё же дверь.
И вот теперь она стояла на роскошной съёмочной площадке в Маре, в старом особняке с лепниной, под софитами, где пахло дорогим лаком для волос, перегретой техникой и цветами в хрустальных вазах, и вытягивала руку под нужным углом, чтобы бриллиант на тонком пальце ловил свет, как звезда.
— Замри, — сказал фотограф.
Она замерла.
— Прекрасно. Чуть мягче кисть. Да. Подними подбородок. Великолепно. Нет, не лицом, не лицом, Снежана, нам нужна шея, шея… Да. Да, вот так. Идеально.
Ей хотелось рассмеяться.
Иногда ей казалось, что вся её жизнь состоит из попыток быть частью кадра, в который ей никогда не дадут войти полностью. Но смех у неё был вредный, с характером, и она берегла его для более достойных поводов.
После съёмки клиент, лысеющий мужчина в безупречном сером костюме и с манерами хорька, который считает себя львом, подошёл к ней слишком близко.
— Мадемуазель Снежана, вы сегодня восхитительны, — сказал он, задержав взгляд на её шее. — У вас редкое качество. Вы умеете делать украшения живыми.
— Поверьте, месье, они прекрасно справляются без моей помощи.
Он улыбнулся. Плохой знак.
— Возможно, мы могли бы обсудить новые проекты за ужином?
— Возможно, мы могли бы не портить вечер обоим.
— Вы всегда так прямы?
— Нет. Иногда я молчу и люди сами догадываются.
Его улыбка дрогнула.
— Я хотел сделать комплимент.
— Вы его сделали. Потом решили испортить.
Снежана забрала пальто со спинки стула, кивнула менеджеру, послала Адель воздушный поцелуй и ушла, не обернувшись. За спиной остался смешок фотографа. Тот, кажется, её любил именно за это — за способность послать богатого человека красиво, быстро и почти без мата.
На улице вечер уже набрал силу. Париж дышал сыростью и светом. Машины шуршали по мокрым улицам. Из булочной на углу несло маслом и корицей, из цветочной лавки — зелёными стеблями и холодной водой, в маленьком баре за стеклом кто-то смеялся так свободно, будто в мире никогда не существовало ни рабочих чатов, ни кастингов, ни сомнений, стоит ли тебе вообще жить так, как живёшь.
Снежана свернула не домой, а к родителям.
Они жили в старом доме неподалёку от Люксембургского сада, в квартире с высокими потолками, тяжёлыми портьерами, узким длинным коридором и кухней, которую Снежана любила почти так же сильно, как Париж. Кухня была их общим фронтом, их местом силы, их семейной территорией. Там всегда что-то кипело, запекалось, взбивалось, булькало, пахло сливочным маслом, лимоном, ванилью, укропом, бульоном, кофе или тестом. Там говорили по-русски, по-французски, иногда вперемешку, и никто никого за это не штрафовал.
Мать открыла ей дверь ещё до звонка — как будто чувствовала шаги дочери сквозь дерево.
— Ты опять не ела нормально, — сказала она вместо приветствия.
— И я тебя люблю, мама.
— Это не ответ.
— Зато очень честно.
Мать отступила, пропуская её внутрь, и Снежана привычно вдохнула запах дома: чай, выпечка, папин табак, полированное дерево, духи матери, старые книги, чистое бельё. Запах безопасности. Самый роскошный аромат на свете.
Отец вышел из кабинета в домашних брюках и рубашке с закатанными рукавами, увидел дочь и тут же смягчился всем лицом.
— А вот и наш международный скандал.
— Здравствуйте, родители. Я тоже рада вас видеть.
— Снимай пальто и иди сюда, — велел он.
Она подошла, позволила себя обнять, уткнулась носом ему в плечо и на секунду закрыла глаза. Иногда ей казалось, что она держится на двух вещах: на собственном упрямстве и на том, что эти двое почему-то до сих пор считают её чудом.
— Кто тебя опять бесил? — спросила мать уже из кухни.
— Сегодня целая галерея персонажей, — отозвалась Снежана, проходя за ней. — Но главный приз достаётся человеку, который решил, что ужин со мной — это доступный формат инвестиций.
— И?
— И он ушёл в глубокую эмоциональную яму.
Отец хмыкнул.
— Горжусь.
— Ты не должен это поощрять, — сказала мать, ставя на стол тарелку с тонкими блинчиками.
— Я не поощряю. Я любуюсь.
Снежана села за стол и сразу потянулась к блину.
— Мама, если ты когда-нибудь решишь меня шантажировать, делай это через еду. Я буду максимально уязвима.
— Это я и так знаю. Сметану возьми.
— А варенье?
— Слева.
Она завернула блинчик с вишнёвым вареньем, откусила и блаженно прикрыла глаза.
— Всё. Я передумала быть взрослой. Можно я буду жить у вас, печь торты и язвить миру из безопасной позиции?
— Ты и так этим занимаешься, — заметил отец.
— Нет, папа. Я ещё плачу налоги. Это придаёт процессу трагизм.
После блинов она, как всегда, оказалась у плиты. Кухня успокаивала её лучше любых практик, медитаций и дорогостоящих терапевтов с ясным взглядом и мягкими коврами. В движении венчика, в шелесте муки, в запахе цедры, в том, как сливки держат форму, если их не мучить лишнего, было что-то честное. Простое. Правильное.
В тот вечер она взялась за торт. Не потому, что был повод, а потому, что ей хотелось сделать что-то красивое и съедобное — в отличие от собственной карьеры, которая пока оставалась красивой и местами очень даже съедобной для окружающих, но не для неё самой.
— Ты опять думаешь слишком громко, — заметила мать, наблюдая, как она взбивает крем.
— Я просто думаю.
— Нет. Когда ты просто думаешь, у тебя один угол рта дёргается. Когда ты злишься — оба.
— Боже. Жить с дипломатом — всё равно что жить с камерой наблюдения.
— Не камерой. Аналитиком.
Отец сел за стол с чашкой кофе и посмотрел на дочь поверх очков.
— Ты всё ещё хочешь в дипломатический корпус?
Снежана на секунду замолчала.
Она не любила этот вопрос. Не потому, что ответ был сложным. А потому, что слишком простым.
— Да, — сказала она. — Хочу. Но, видимо, не настолько красиво, как надо.
— Красиво — понятие временное, — сухо сказал отец.
— Папа, не начинай. Мы оба знаем, что красивым людям мир прощает больше.
— Зато умным мир дольше помнит.
— При условии, что он сначала вообще заметит, что ты есть.
Мать подошла к ней, убрала выбившуюся прядь за ухо.
— Ты есть. И это видно. Просто не всегда тем, чьё мнение должно иметь для тебя вес.
Снежана фыркнула, но взгляд отвела. От таких фраз у неё всегда подозрительно сжималось горло. Ненавидела быть сентиментальной. Очень неудобное состояние.
К десяти вечера торт стоял на мраморной подставке, блестящий, тонкий, с зеркальной глазурью и полосой карамелизированных орехов по краю. Отец немедленно съел кусок и объявил, что международные отношения можно налаживать исключительно через такую выпечку.
— Вот, — сказала Снежана. — А я всегда говорила, что дипломатия начинается с хорошего десерта и заканчивается тем, кто последним взял вилку.
— Это не дипломатия, — возразила мать. — Это геополитика.
Они смеялись, спорили, ели торт, перебивали друг друга, и в какой-то момент Снежана поймала себя на том, что вот так и хочет запомнить этот вечер: свет от настенной лампы на материнских волосах, папину руку на чашке, тёплую кухню, царапину на столешнице, которую они обещали зашлифовать уже лет шесть, запах шоколада и апельсина, собственный смех, вырвавшийся совсем легко.
Потом зазвонил телефон. Клара.
Снежана посмотрела на экран и вздохнула.
— Не говори, что забыла, — раздалось в трубке вместо приветствия.
— Я не забыла. Я надеялась, что ты.
— Я уже подъезжаю.
— Клара, нет.
— Клара, да.
— Я в домашних штанах.
— Это не аргумент. Надень человеческое лицо и выходи. Сегодня ночная ярмарка на старой мануфактуре, там винтаж, музыка, еда и какая-то безумная гадалка, про которую все говорят. Тебе надо развеяться.
— Меня прекрасно развеял торт.
— Торт — не социализация.
— Для меня — вполне.
Через двадцать минут Клара уже сидела у них на кухне, доедала второй кусок торта и уверяла всех, что вывести Снежану в люди — её моральный долг. Клара была полной противоположностью Снежаны: яркая, солнечная, шумная, красивая той самой лёгкой, бесспорной красотой, которая раздражает только в плохом настроении. Они дружили пять лет и до сих пор не убили друг друга — уже достижение.
— Ты закисаешь, — заявила Клара, натягивая перчатки. — Ты работаешь, язвишь, печёшь торты и смотришь на мужчин как на неудачно оформленные налоговые декларации.
— Некоторые из них и есть неудачно оформленные налоговые декларации.
— Вот. Именно поэтому тебе нужен выход в свет.
— Чтобы что?
— Чтобы потом было над чем красиво смеяться.
Аргумент был сильный.
На ярмарке было людно, тепло и шумно. Старое промышленное здание на берегу канала переделали под ночной маркет: гирлянды под потолком, стойки с антиквариатом, винилом, свечами, книгами, бижутерией, шарфами, плакатами, засушенными цветами и явно сомнительными амулетами «на любовь, деньги и хорошую кожу». Пахло глинтвейном, жареными орехами, парфюмом, мокрой шерстью пальто и чем-то сладким, дымным, пряным. На маленькой сцене джазовый квартет играл так, будто ему было наплевать на весь мир, и это было очень правильно.
Снежана шла между рядами, разглядывала лица, ловила обрывки разговоров, с привычным интересом наблюдала за людьми. Она всегда любила это — смотреть, как кто-то нервно поправляет серьгу перед свиданием, как продавец дорогих свечей врёт о ручной работе с настолько честными глазами, что ему хочется дать премию, как мужчина в кашемировом пальто делает вид, будто не узнаёт бывшую, а бывшая делает вид, будто это трагедия.
Париж и здесь был собой: красивым, слегка театральным и очень самодовольным.
— Вон там, — возбуждённо сказала Клара, цепляя её за локоть. — Видишь? Очередь.
В дальнем конце зала действительно стояла очередь. Над чёрным шатром висела табличка с потёртыми золотыми буквами: «Мадам Элиза. Судьба, линии, дороги, утраты и возвращения».
— Боже, — сказала Снежана. — Какой концентрат дурновкусия. Я обязана это увидеть.
— Я знала, что ты человек культуры.
— Нет, я человек сарказма. Это другое.
Они встали в очередь. Перед входом в шатёр дрожали свечи в стеклянных колбах. Тёмная ткань шелестела от сквозняка. Изнутри тянуло ладаном, сухими травами и чем-то металлическим, холодным, совсем неуместным среди обычной ярмарочной мистики.
— Если она скажет, что меня ждёт высокий брюнет, я уйду, — предупредила Снежана.
— Почему? Вдруг это судьба?
— Потому что высоких брюнетов ждёт каждая вторая. Это уже не судьба, а массовая рассылка.
Клара захихикала.
Когда дошла их очередь, Клара вдруг заупрямилась:
— Нет, первой иди ты.
— Почему я?
— Потому что у тебя лицо такое, будто ты сейчас испортишь человеку весь сеанс. Я хочу посмотреть.
— Вот настоящая дружба. Спасибо.
Она откинула тяжёлую ткань и вошла.
Внутри оказалось теплее, чем снаружи. И темнее. Лампа под зелёным абажуром отбрасывала больной, почти подводный свет на круглый стол, покрытый чёрным бархатом. На столе лежали карты, тонкие металлические пластинки с выгравированными знаками, хрустальный шар — классика жанра — и несколько странных предметов, которые явно не вписывались в образ. Слишком гладкие, слишком геометричные, слишком… аккуратные. Не антиквариат. Не сувениры. Что-то другое.
За столом сидела женщина лет сорока пяти, может, пятидесяти. Тёмные волосы были убраны в тяжёлый узел, лицо узкое, бледное, с красивыми, но жёсткими чертами. Глаза — светлые, почти прозрачные. И очень внимательные.
Снежана села напротив и сразу поняла: вот эта дама не похожа на ярмарочную мошенницу, которая рассказывает скучающим парижанкам о предстоящих романах и новых ботинках. Слишком собранная. Слишком настороженная. Как будто не ждёт клиентов, а прячется среди них.
— Имя, — сказала женщина с лёгким акцентом, который Снежана не смогла сразу определить.
— Снежана.
Женщина на секунду замерла.
— Повторите.
— Сне-жа-на. Что, слишком экзотично для вашей карты мироздания?
Женщина не улыбнулась.
— Руку.
Снежана протянула руку, продолжая иронично изгибать бровь. Женские пальцы коснулись её кожи — и были ледяными. Не прохладными. Ледяными. От этого прикосновения по спине Снежаны пробежал неприятный холодок.
— Ну? — спросила она. — Великая любовь, позднее признание и преждевременная смерть от недосыпа?
Женщина смотрела не на линию ладони. На неё саму.
Очень внимательно.
Потом резко отпустила её руку, будто обожглась, и повернула голову куда-то в сторону входа. За пределами шатра послышался шум. Не обычный людской гул — другой. Более быстрый. Отрывистый. Как будто кто-то двигался сквозь толпу с определённой целью и не собирался ни перед кем извиняться.
— Что такое? — нахмурилась Снежана.
Женщина встала так резко, что стул качнулся.
— Вам нужно уйти.
— Простите?
— Сейчас же.
— Мадам, я, конечно, не эксперт по мистическому сервису, но обычно сначала пугают, потом просят деньги, а не наоборот.
Шум стал ближе. Послышался чей-то короткий вскрик. Клара за тканью что-то возмущённо сказала. Потом раздался мужской голос — незнакомый, низкий, властный. Не французский. И не английский. Слова были резкие, странные, но в них почему-то угадывался смысл, будто мозг Снежаны на ходу пытался найти знакомые опоры.
Женщина метнулась к столику, схватила один из тех самых гладких предметов — тонкую, похожую на изящную заколку вещь с бледным камнем на конце — и прежде, чем Снежана успела отшатнуться, быстрым, почти змеиным движением вплела её в волосы у виска.
— Эй! Вы с ума сошли?
— Молчите, — прошипела женщина.
Ткань шатра рванулась. Внутрь вошли трое.
И первой мыслью Снежаны было: господи, какие дорогие ролевики.
Высокие. Неприлично красивые. С совершенно нереальными лицами, будто их не рождали, а вытачивали. В тёмной одежде странного кроя — не сценической, не современной, но и не исторической в чистом виде. У одного волосы были белее платины, у другого — почти серебряные, у третьего — холодно-золотые. И у всех… уши.
Настоящие длинные уши.
Снежана моргнула.
— Какая прелесть, — сказала она, поворачиваясь к гадалке. — Вы, я вижу, серьёзно вложились в антураж.
Женщина побледнела ещё сильнее.
Тот, что стоял впереди, посмотрел прямо на Снежану. Взгляд был быстрым, точным, беспощадным. Потом — на её волосы. На заколку.
И всё в его лице мгновенно изменилось.
Не удивление. Не сомнение. Узнавание.
— Нашли, — произнёс он.
Снежана даже не сразу поняла, что слово было сказано не по-французски. Но она его поняла.
Это было уже не смешно.
За его спиной второй мужчина — высокий, с серебристой прядью в платиновых волосах — смотрел на неё чуть иначе. Внимательнее. Холоднее. И почему-то именно от этого взгляда у неё по коже пошёл настоящий страх.
Женщина за столом вдруг что-то выкрикнула. Свет под зелёным абажуром дёрнулся. Воздух будто сжался.
— Клара, — сказала Снежана уже без всякой иронии и резко встала. — Клара!
Но никто не дал ей сделать и шага.
Мир качнулся.
Сначала совсем слегка, как бывает от недосыпа или если слишком резко подняться со стула. Потом сильнее. Свет потянулся нитями. Звуки распались на куски. Перед глазами вспыхнуло что-то белое, тонкое, режущее. Заколка в волосах раскалилась так, словно ей в голову вбили маленькую звезду.
— Какого… — успела сказать Снежана.
А потом всё разорвалось.
Не было ни пола, ни шатра, ни Парижа, ни запаха глинтвейна, ни Клары, ни мокрой брусчатки. Только бешеное движение сквозь пустоту, холод, гул, треск, давящий свет и ощущение, что её вытягивают из самой себя, как нить из ткани. Где-то далеко кричали мужские голоса. Один — резко, зло. Другой — ниже, сдержаннее. Что-то ударило. Полыхнуло. Мир снова перевернулся.
И последней её мыслью — совершенно дикой, совершенно неуместной — было:
Ну конечно. Раз в жизни решила пойти к гадалке — и сразу эльфы. Отличный сервис.