Непримиримые противоречия

Глава 7.2 Брешь

После полуночи новогодний бал продолжился, приняв более беспечный и оживлённый характер: гости стали вести себя чуть развязнее, количество угощений и крепких напитков на столах приумножилось, а музыка не утихала ни на минуту, «подчиняя» своему ритму танцующих.

Дабы внести разнообразие, миссис Парсон предложила разыграть подготовленные неравнодушными и инициативными дамами — а Трисия была именно такой — мини-спектакли. Тогда-то у Эйлин затряслись поджилки. Некогда отступившее волнение вновь обуяло её, сведя на нет все уверения о том, что мнение окружающих её не коробит. Из-за этого на девушку навалилась жуткая усталость, и вплоть до выхода на сцену она то и дело нервно теребила своё жемчужное ожерелье да постоянно зевала, мечтая поскорее очутиться в тёплой постели.

Зрители и выступающие собрались в отдельном помещении, значительно уступающем по размерам бальному залу: примерно треть его площади была занята невысоким помостом сцены, устроенным специально для таких случаев; также имелись кулисы и впечатляющие своей незамысловатостью и одновременно дороговизной декорации.

Эйлин и Роуз предстояло продемонстрировать свои способности вторыми. Первыми выступали три миловидные девушки, являющиеся дочерьми какого-то крупного промышленника (Эйлин предпочитала не забивать голову ненужными именами, благо, рядом почти всегда находилась Трисия, готовая освежить ей память). Они изображали греческих богинь, разыгрывая драматичные сцены, коих в античной мифологии хватало с избытком. Все девушки не блестяще, но вполне сносно справились со своей задачей. К тому же публика оказалась настолько снисходительной и непридирчивой, что неизменно отзывалась восторженными аплодисментами, видя отличную игру там, где её вовсе не было, — и это не только постепенно избавило Эйлин от нервозности, но и придало немало уверенности, так что на сцену она вышла, будучи достаточно собранной и бодрой; правда, поначалу все её реплики выходили хоть и внятными, но безжизненными.

— «Право, не знаю, как мне поступить, ведь я не желаю ссоры», — говорила свой монолог она, пытаясь привнести в игру как можно больше естественности.

С Роуз всё обстояло гораздо хуже. Среди зрителей она разглядела своего возлюбленного, поэтому буквально стыла от ужаса, порой произнося фразы так сбивчиво, бесцветно и тихо, что даже Эйлин прониклась жалостью к ней и всеми силами старалась искупить её вялый тон своей интонацией, которая с каждой минутой становилась всё более живой.

— «Ты разобьёшь ему сердце, ведь твоё собственное состоит изо льда», — в голосе Роуз до смешного не хватало чувства.

— «И что с того?» — Эйлин изобразила на лице коварную и самодовольную улыбку. — «К сожалению, такова моя натура. Да, я не люблю его, но и не могу при этом отказаться от настойчивых ухаживаний и дорогих подарков. Слишком уж опьяняет возможность быть объектом обожания джентльмена вроде него».

— «Ты ужасный человек. Никогда не думала, что буду стыдиться родной сестры», — выпалила Роуз громко, но без нужных эмоций.

Эйлин приоткрыла рот и тут же гневно сжала губы, показывая, будто слова «сестры» задели её.

— «Ты попросту завидуешь мне», — гордо вскинула подбородок она.

— «Вздор!..»

Здесь требовалось выдержать паузу, после которой следовала реплика собеседницы. Роуз успела бегло оглядеть зал. Эйлин играла с нарастающей выразительностью — это, казалось, заметили все, ибо концентрировали внимание именно на ней. Самуэль в том числе — он смотрел на неё до того восхищённо, словно наблюдал за выступлением невероятно талантливой актрисы, хотя ей по-прежнему недоставало глубины. Преисполнившись ревностью и отчаянием, девушка стиснула зубы и зажмурилась, сдерживая едва не навернувшиеся на глаза слёзы. «Как же я тебя ненавижу, мерзкая дрянь!» — говорил её взгляд исподлобья, однако Эйлин решила, что она, наконец, взяла себя в руки и таки сумела немного вжиться в роль.

И действительно, негативные эмоции вытеснили собой скованность, позволив Роуз доказать публике, что и она чего-то стоит. Но девушка так сильно злилась, что у многих создалось впечатление, будто она ударилась в другую крайность — переигрывание, ибо в данной сцене не требовалось вкладывать столько жара, с коим она парировала партнёрше.

Когда наступила завершающая сцена, в которой «сёстры» приходили к примирению, Роуз, не в силах усмирить бушующие эмоции, вместо мягкости выказывала что-то среднее между неприятием и раздражением, что публика восприняла как нежелание с её стороны улаживать конфликт. Чтобы избежать недопонимания зрителей, Эйлин пришлось импровизировать: она подыграла Роуз, придав своей манере поведения тот же недружелюбный окрас, — тем самым изначально хороший финал остался открытым, поскольку «сёстры» так и не наладили отношения, по сути, помирившись только на словах.

На протяжении всего спектакля мистер и миссис Гриффитс то и дело переглядывались, не понимая, что происходит с их дочерью. Эйлин задавалась тем же вопросом, но промолчала, так как за кулисами обеспокоенные родители начали допрашивать её, и она каким-то чудом убедила их, мол, всему виной был беспричинный страх, с которым ей никак не удавалось совладать.

Киан же был слишком впечатлён игрой Эйлин, чтобы всерьёз зацикливаться на странностях племянницы. Наблюдая за изящной фигуркой своей супруги, её практически безыскусственными движениями и достаточно выразительной мимикой, он понял, что заворожён ею. Возможно, отчасти такой эффект на него оказала неуверенность в её успехе: нет, он не сомневался, что она справится, но не думал, что её игру можно будет назвать достоверной (в рамках любительского спектакля, конечно же). Эйлин превзошла его ожидания, благодаря чему усилила своё очарование, стала ещё желаннее. Он не скупился на комплименты, говорил так искренне и вдохновенно, что девушка, как бы ни отмахивалась, считая его слова излишне утрированными, не переставала заливаться краской и улыбаться. Она и сейчас отказывалась верить ему — кто знает, может, это всё часть его собственного спектакля, — но была настолько взбудоражена неожиданно достигнутым успехом, что не могла не получать удовольствие от этих ласкающих слух речей.