Непримиримые противоречия

Глава 9.3 Превратности

Подъезжая к поместью семьи Гриффитс в чёрном элегантном экипаже, Анна всё острее ощущала тревогу, которую старательно и относительно успешно подавляла со дня встречи с Кианом на ипподроме. Внутри неё зрело плохое предчувствие, и это раздражало, ибо порождало трусливое желание наотрез отказаться содействовать младшему Гриффитсу. С другой стороны, её нерешительность была абсолютно оправданной, ведь о его действительных намерениях она по-прежнему могла только догадываться. Тем не менее ярое желание расставить все точки над «и» пусть и не пересиливало страхи и сомнения, но вселяло убеждение, что отступать попросту нельзя. Во-первых, потому что она устала заниматься самообманом, по сути, добровольно превращая себя в наивную дурочку, думающую, что непримиримая враждебность Киана к её отцу в принципе не может быть основана на совершении чего-то непростительного. А во-вторых, потому что, в силу своего банального эгоцентризма, она не хотела мириться с тем, что Киан охладел к ней лишь по причине её якобы неспособности удерживать его интерес.

— Поверить не могу, что я так легко согласился приехать сюда, — заворчал Гилберт, когда Анна взяла его под руку, и они направились к парадному входу.

— Если сыновья твоего лучшего друга изъявляют желание прекратить бессмысленные распри, то с нашей стороны было бы глупо сие проигнорировать, — спокойно отозвалась девушка.

— Не будь такой наивной, дорогуша, — скептично фыркнул он. — Эти двое не просто нанесли оскорбление, умудрившись играючи вытащить из моего кармана целое состояние, они унизили меня, выставив бездарным дилетантом в покере, — после такого я ни за что не поверю в искренность их благородного порыва. Вероятно, это приглашение — не более чем издёвка: я не пойду на мировую, и они это знают, поэтому наверняка сделали ставку на то, что мне придётся явиться из-за опасений, что люди начнут судачить, а им представится повод счесть меня трусом.

Анне оставалось разве что в тысячный раз подивиться природной проницательности отца, которая, впрочем, частенько заглушалась излишним самомнением. Девушка шумно выдохнула, тщетно пытаясь отогнать от себя навязчивую мысль о том, что она добровольно вознамерилась подставить под удар родного человека, надеясь на исход, который охарактеризовался бы как наиболее приемлемый для неё и наименее болезненный для него.

В конце концов, разве может один приватный разговор нанести существенный урон репутации отца, ведь Киан изначально дал понять, что не намерен ничего придавать огласке?

— Как бы там ни было, но этим вечером перед нами стоит всего одна задача: не ударить в грязь лицом, — проговорила Анна, стараясь, чтобы её голос звучал ободрительно настолько, насколько это вообще возможно. — Поэтому, папочка, настройся на позитивный лад: веди себя непринуждённо, держись с достоинством человека, знающего себе цену. И тогда братья Гриффитс будут вынуждены признать, что пошатнуть твоё душевное равновесие им не под силу.

— Именно на это я и рассчитываю, милая, — улыбнулся Гилберт, будучи тронутый тем, что горячо любимая дочь лучше кого бы то ни было знает, как морально поддержать своего старика отца.

Войдя в просторный и прохладный холл, на время приёма обставленный мягкими глубокими креслами и большими вазонами с живыми цветущими растениями, Хэмптоны увидели Джеймса и Трисию Гриффитс, с которыми им надлежало обменяться приветствиями в первую очередь.

— Должен поздравить вас с победой в скачках, мистер Хэмптон, — сказал хозяин поместья после стандартных жестов приличия в виде рукопожатия и реверанса; голос его был до безобразия любезен. — Ваш жокей произвёл настоящий фурор, продемонстрировав наилучший результат, пожалуй, за весь летний сезон.

— Благодарю за поздравление, граф, но я думаю, что всё дело в везении, — как-то небрежно отозвался собеседник. — Купленная мною лошадь, даже несмотря на размытые дождём дорожки, оказалась гораздо резвее и проворнее, чем я ожидал. Так что в тандеме с таким самородком, как она, любой мало-мальски наделённый опытом жокей справился бы не хуже.

На мгновение взгляды Джеймса и Анны встретились. То, как он посмотрел на неё — сочувственно, с налётом иронии, — дало понять, что она забыла о самоконтроле, позволив своим мыслям отразиться на лице. Девушка смутилась, но не потупилась, лишь плотно сжала ярко накрашенные алые губы. Разумеется, граф был осведомлён о непростых взаимоотношениях в её семье ничуть не хуже своего младшего братца — и Анна добрую дюжину раз укорила себя за то, что в прошлом имела неосторожность признаться Киану, кем для неё приходится Лестер.

Гилберт, казалось, толком и не пытался скрывать от окружающих, что успех Лестера обрадовал его не больше, чем покупка хороших гаванских сигар, недостатка в которых он никогда не испытывал. Анна ещё в день скачек пришла к горькому заключению, что отец отнюдь не ставил своей целью дать пареньку шанс проявить себя в качестве профессионального жокея. Он непоколебимо продолжал считать его никчёмным бездарем, нагло пользующимся расположением дочери, а потому искренне надеялся, что она рано или поздно разочаруется в нём. Потерпи Лестер очередное фиаско, и Хэмптон получил бы возможность безапелляционно заявлять, что способен превосходно разбираться в людях даже при наличии глубокой личной неприязни (тогда Анне было бы ещё сложнее сохранять решимость помочь горе-брату сделать спортивную карьеру). Но нет, этот мальчишка провернул всё с точностью до наоборот, и раздосадованный Гилберт не преминул в отместку «развернуть кампанию» по максимальному принижению его заслуг.

Лестер был и оставался для Гилберта ложкой дёгтя, добавленной в бочку добытого им мёда вследствие собственной опрометчивости; и он всячески пытался вытащить оттуда эту тёмную смолистую жидкость, однако не учитывал, что мёд уже безвозвратно испорчен. И всё же он не сдавался. Ведь если Лестер прославится, если его биографией всерьёз заинтересуются, то Хэмптон вполне может оказаться подвергнут общественному остракизму, что неизбежно подорвёт не только его репутацию, но и доверие находящейся в относительном неведении Анны.